– Один – это Богиня, ибо в ней все сущее… – Игрейна улыбнулась – точно солнышко проглянуло.

Урожай уже собрали, год повернул на Самайн, но здесь, на берегу озера, свет сиял ослепительно ярко, рассыпая блики на водной зыби и проблескивая в рыже-золотых волосах девочки.

– Верно, родная, – похвалил Талиесин, глядя на малышку сверху вниз. – А теперь скажи мне, что такое два?

За синей гладью озера земля вобрала в себя все краски осени под бледно-голубым небом.

– Два… это что-то такое, во что Богиня превращается, например, Владыка и Владычица, или Свет и Тьма.

– Очень хорошо, Игрейна! – Бард обнял девочку за плечи. По крайней мере, этого ребенка ему дозволено любить.

Он оглянулся на вторую свою дочь: та бродила вдоль берега, понурив остриженную голову, и время от времени вскидывала глаза и устремляла их вдаль, на Сторожевой холм, где погребли Вортимера. Уже почти два месяца прошло с тех пор, как болотный народ нашел в древнем городище ее и тело умершего и перевез их на Авалон, но Вивиана все еще пребывала во власти своего горя. Она умоляла жриц позволить ей отвезти прах покойного обратно в Рутупию, но это было слишком опасно – по побережью до сих пор рыскали остатки разбитого саксонского войска. Не поэтому ли так осунулось ее лицо? И однако ж фигуры худоба не затронула. Вивиана повернулась боком, на фоне воды четко выделялся ее черный силуэт – и высокая, полная грудь…

– А три – это когда у Двоих рождается ребеночек! – торжествующе воскликнула Игрейна.

Талиесин глубоко, медленно выдохнул. Вивиана, с ее по-мальчишески плоской грудью, внезапно обрела женственную плавную округлость. Почему же она не сказала, что носит дитя?

– Правильно? Ну скажи, правильно? – Игрейна нетерпеливо дернула его за рукав.

– Конечно, правильно! – В свои пять лет Игрейна была такой же смышленой и умненькой, как все ее сверстницы, но в последнее время отчаянно нуждалась в одобрении и похвале.

– Ты ведь скажешь маме, правда? Мама будет мною довольна? – Слова девочки звонко разнеслись в недвижном воздухе. Вивиана обернулась, встретилась взглядом с Талиесином – и бард заметил, что печаль в ее глазах уступила место гневу, как если бы Вивиана вспомнила свое собственное детство. Затем выражение ее лица смягчилось, она подбежала и порывисто обняла малышку.

– Я тобой довольна, Игрейна. В твоем возрасте я отвечала урок и вполовину не так хорошо!

Бард подумал про себя, что Вивиана слегка привирает: но в шестилетнем возрасте ее услали прочь с Нейтеном. За годы, проведенные вдали от Авалона, девочка многое забыла и по возвращении ей пришлось учиться заново.

– А теперь ступай поиграй на берегу, пособирай красивые камешки. – Талиесин нагнулся и поцеловал малышку. – Но только далеко не убегай и в воду, смотри, не лезь!

– Игрейна растеряна, не понимает, что происходит и в чем ее вина; оно и неудивительно, – промолвила Вивиана, глядя сестренке вслед. В это время года никакой опасности ребенку на берегу не угрожало: дождей давно не выпадало, озеро обмелело – хоть вброд переходи! – У Аны больше не находится для нее времени, так? Помню, как оно было, когда Ана начала отстраняться от меня…

Талиесин покачал головой: столько горечи прозвучало в голосе Вивианы.

– Но ведь пока Игрейна была совсем крохой, Ана в ней души не чаяла!

– Говорят, с женщинами так бывает. Они радуются беременности и обожают грудных младенцев, но в толк не могут взять, что с ними делать, когда дети начинают жить своим умом.

– Ты мудра, – кивнул бард, подтверждая ее правоту. – Уверен, со своим ребенком ты станешь обращаться иначе…

Вивиана резко выпрямилась; с лица ее сбежали все краски – словно сознание вот-вот потеряет.

– Со своим ребенком? – Рука ее непроизвольно легла на живот в попытке защитить еще нерожденное дитя от любой угрозы.

– У тебя срок где-то к Белтайну, думается мне – ты разве не знаешь, родная? – Вивиана то краснела, то бледнела – по-видимому, она и впрямь ни о чем не догадывалась вплоть до этой минуты. Талиесин ласково сжал ее руку. – Ну полно тебе, тут радоваться нужно! Я так понимаю, отец – Вортимер?

Вивиана кивнула. По щекам ее неудержимо текли слезы – на памяти Талиесина впервые с тех пор, как она привезла домой прах своего возлюбленного.

В Самайн, когда мертвые приходят разделить трапезу с живыми, а Богиня завершает свое полугодовое правление и передает власть Богу, люди Британии, ряженые в солому, праздничными процессиями ходили от деревни к деревне, распевая, кувыркаясь и приплясывая. Болотные жители плавали по озеру в лодочках, и свет зажженных факелов разливался по воде словно жидкое пламя. На христианском острове монахи пели гимны, отгоняя силы зла, что рыщут в ночи, когда открываются врата между мирами. Случалось, что какой-нибудь злополучный монах, перебегая между церквушкой и своей кельей, видел, как на воде мерцают огоньки – и уплывают в туман, и исчезают. Те, кому довелось заметить зловещие отблески, никому про них не рассказывали. А для народа болот наступало время веселья: в эту ночь так же, как в канун Белтайна, на острове Авалон завершался годовой круговорот.

Владычица Озера восседала на троне – на охапке перевязанных веревкой ветвей, покрытых белой конской шкурой, – лицом к громадному костру, разведенному на широком лугу ниже священного источника. Дело шло к полуночи; народ танцевал; земля пульсировала в такт топоту босых ног и барабанному бою. На Владычице были знаки белой лошади и лунного серпа Богини на груди и на челе, и более ничего, ибо этой ночью она стала жрицей Великой Матери для них всех.

Время пира еще не настало, однако вересковому элю уже вовсю воздавали должное. Напиток был некрепким, однако ж, если выпить много, в голове возникало приятное гудение. Впрочем, Ана пила только родниковую воду из роговой, окованной серебром чаши – столь же древней, как и ее украшения. Это барабанный бой ее опьянял, не иначе: она с трудом сдерживала смех. Глядя, как расцветает красота ее дочери на первых порах беременности, Ана ощущала себя древней старухой; но сегодня к ней снова вернулась молодость.

Владычица загляделась на вершину Тора, где на фоне темного неба мерцали факелы – точно огни фэйри. В каком-то смысле так оно и было, ведь говорилось, будто духи, которые не ушли за пределы кругов мира, но и не возродились, какое-то время живут в Фаэри. В эту ночь жрецы и жрицы Авалона приносили в дар свои тела, позволяя духам предков потеснить их собственные души и попировать с живыми; а те, кто в любое другое время чуждался и призраков, и народа фэйри, в эту ночь года охотно их привечали.

Вивиана тоже не спускала глаз с Тора: такая ее одержимость Ану изрядно тревожила. Или молодая женщина надеется, что возлюбленный к ней вернется? Ана могла бы объяснить дочери, что год и один день мертвые пребывают в Стране Вечного Лета, дабы души их исцелились. Да и слишком бурная скорбь им препятствует: их не призовут обратно, покуда не минует срок горевания. Впрочем, душа, не завершившая свою миссию в мире, может и задержаться. Что же так мучает Вивиану – горе или вина из-за какого-то недоделанного дела?

Кто-то подбросил дров в огонь; Ана проводила взглядом взлетевшие вверх искры, пока они не затерялись среди холодных небесных огней. Близилась полночь; ее нетерпение нарастало. И тут дозорный, поставленный у источника, издал громкий, с переливами, крик, перекрывший шум танцев. Факелы стронулись с места и двинулись вниз по Дороге шествий, петляющей вокруг Тора. Барабанщики воздели руки – и, точно волшебные чары, пало безмолвие.

Но вот, очень тихо, барабаны зарокотали снова – как настойчивое сердцебиение, отзывающееся дрожью в плоти и в земле под ногами. Люди попятились назад и уселись на корточки рядом с угощением, которое принесли для пиршества; призрачная процессия приближалась. Лица жрецов были выбелены, тела расписаны знаками, что считались древними еще в те времена, когда на этот остров явились из-за моря жрецы Атлантиды: эта магия уходила корнями во тьму веков. Ана высматривала и не обнаруживала среди друидов Талиесина, хотя доподлинно уверена не была. Никто не знал заранее, на кого падет жребий Увенчанного Рогами, но пульс Владычицы участился в волнующем предвкушении.

Предки, ступая в такт, двинулись хороводом вокруг костра. Люди начали выкликать их имена – и лишенные всякого выражения белые лица словно бы менялись, обретали узнаваемые черты. Пожилая женщина вскрикнула, признав родича, и один из танцоров, по-стариковски прихрамывая и бормоча что-то себе под нос, вышел из круга и присел рядом с нею. Молодая девушка, видимо, их дочь, опустилась перед ним на колени и похлопала себя по животу, приглашая возродиться в своем лоне.

Один за другим предки присоединялись к пиршеству. Вивиана, которая вглядывалась в цепочку танцующих с отчаянной надеждой в глазах, отвернулась и зарыдала. Ана покачала головой. Возможно, на следующий год, если молодая женщина не передумает, она увидит Вортимера и покажет ему их общее дитя.

Владычица поджала губы. Она сама была куда моложе, когда родила своего первенца, и все-таки никак не могла примириться с мыслью о том, что дочь ее беременна. В Хороводе Великанов она ощущала себя древней старухой; ее месячные крови прекратились на несколько лун, и она уже готова была объявить себя каргой. Но потом крови возобновились. Теперь Ане думалось, что тот сбой был вызван тревогой. А она все еще в полном расцвете сил.

Женщина из народа болот опустилась перед ней на колени, протягивая блюдо, полное дымящегося поджаренного мяса. После ритуального воздержания от еды в животе у Аны заурчало, но она махнула рукой, отказываясь от угощения. Повсюду вокруг пир шел горой. Предки, воздав должное празднику, уже покидали тела, их приютившие; жрецов уводили умыться – и те наконец-то смогли поесть сами. По спине Аны пробежал холодок: это изменили направление астральные потоки. Скоро, соединяя миры, откроются пути между прошлым и будущим.

Из мешочка на поясе она достала три небольших грибочка, мясистых и свежих, принесенных ей ведуньей из племени Цапли. Рот наполнился вяжущей горечью, но Ана продолжала жевать – медленно, тщательно, когда к ней с поклоном приблизился Нектан.

– Пора; источник ждет. Поглядим, что сулит нам судьба…

Слегка пошатываясь, Ана поднялась на ноги; старый друид поддержал ее. Над толпой поднялся возбужденный, растревоженный гул. Владычица заулыбалась. Все двинулись вверх по холму. Зеркальная заводь застыла недвижно в звездном свете: в ней отражался Охотник-за-Мирами: из глубин озерца он неспешно поднимался в небо. Верховная жрица дала факелоносцам знак отойти подальше; люди молча обступили заводь.

Вивиана шагнула вперед, чтобы заглянуть в воду: она проделывала это каждый Самайн с тех пор, как ей впервые явилось видение в озерце. Но Ана предостерегающе схватила ее за руку.

– Глупая девчонка, пока ты носишь дитя, ты Видеть неспособна!

Это было не совсем так: да, Зрение дается беременной женщине труднее, ведь дух ее крепче привязан к телу, нежели в другое время, а силы, что текут сквозь нее, опасны для младенца. Но Ана знала про себя, что оттолкнула дочь в сторону отнюдь не поэтому.

Она заморгала, заставляя взгляд сосредоточиться на реальном мире еще на мгновение-другое. Пора показать всем собравшимся, почему она до сих пор – Верховная жрица Авалона.

У края озерца расстелили овчину. Нектан помог Владычице опуститься на колени – очень осторожно, ведь видения уже почти захватили ее, Ана ухватилась за холодный камень. Мышцы разом отвердели: сказывалось самообладание, выработанное многолетней практикой. Длинные волосы упали вниз по обе стороны от лица, ограничивая боковой обзор. Ана неотрывно глядела во тьму; взгляд ее утратил сосредоточенность. Один глубокий вдох помог Владычице удержать равновесие; еще один – и тело сотрясла крупная дрожь; жрица вдохнула в третий раз – и ее сознание покинуло плоть и обрело свободу.

Рябь на воде превращалась в холмы и долины. Перекрещенные лучи лей-линий покрыли землю светозарной сетью. Нынче ночью по этим дорогам толпой слетались духи, торопясь к мерцающим кострам Самайна.

– Белая Лошадь, заклинаю тебя, говори с нами. – Над миром, который Ана покинула, поплыл голос Нектана. – Расскажи нам, что видишь.

– В земле царит мир, все дороги открыты; мертвые возвращаются домой…

– А что будет в грядущем году? Благословят ли дождь и солнце наши поля?

Серая пелена застлала взор Аны, она закашлялась, словно захлебнувшись водой.

– Наполните доверху закрома ваши и подновите дома, ибо зима грядет дождливая, по всей Британии долины уйдут под воду… – Где-то в ином мире люди горестно загомонили, но Зрение стремилось все вперед и вперед. – По весне налетят грозы, реки выйдут из берегов и затопят поля. Вижу: год выдастся тяжелым, и скудным будет урожай…

Повисла пауза. Ана парила во вневременных пределах, глядя, как проступают и гаснут радужные узоры.

– Но обретем ли мы мир? – Голос Нектана тянул ее назад, в земную юдоль. – Не грозит ли Британии опасность, исходящая от людей?

Верховная жрица залилась смехом.

– В Британии живут люди – и как же Британии от них защититься?

– Придут ли саксы снова? – внезапно прозвучал голос ее дочери.

Накатывала дурнота, Зрение кружило по спирали, показывая ей серое море и земли за ним, где бурые паводковые воды заливали низинные луга. Губы Аны шевелились, но, пребывая во власти видения, она не слышала своих же собственных слов. Она видела утонувших людей и скот, и урожай еще более жалкий, нежели она предрекла Британии. Год шел за годом – такие же дождливые, пусть и не столь холодные. Спустя какое-то время люди начали раскатывать по бревнам свои дома и строить из их древесины боевые суда. На ее глазах сходились армии; три корабля, на которых бежал Хенгест, умножились стократ.

– Нет… – Ана слышала себя словно со стороны: она отвергала видение, но закрыть на него глаза не могла. – Я не хочу…

– Что ты видишь? – неумолимо требовал голос Вивианы.

– Проходит пять зим, саксы собирают войско и как дикие гуси летят над морем. Их великое множество: никогда столько не бывало! – они с воплями обрушиваются на наши берега…

Владычица тихонько всхлипнула: жрице хотелось отринуть, опровергнуть знание, навязанное ей силой. Ей необходимо остановить эту напасть! Довольно уже страданий; она сделает все возможное, чтобы не дать пророчеству сбыться…

– Ана, хватит! – резко промолвил Нектан. – Да сгинет видение; да поглотит его тьма!

Верховная жрица разрыдалась; голос друида звучал все мягче, звал ее по имени, успокаивал ее страхи, вел ее домой. Наконец она открыла глаза – и, вся дрожа, рухнула ему на руки.

– Не надо было задавать тот, последний вопрос, – укорил кто-то.

– Не надо? – донесся ответ Вивианы. – Не она ли проделывала со мною то же самое?..

Все захлопотали вокруг Владычицы и повели ее обратно к костру, а Вивиана задержалась у Зеркальной заводи. Молодую женщину так и тянуло заглянуть в озерцо самой, но Заводь редко открывала свои секреты больше чем одной провидице за раз, и в любом случае Вивиана опасалась подвергнуть опасности ребенка. Ребенка Вортимера. В какой же мир приведет она свое дитя?

Вортимер просил похоронить его на Саксонском берегу, но ей не позволили отвезти его прах туда. Даже на смертном одре Вортимер не верил, что дух его сумеет защитить всю Британию – но разве что небольшую ее часть. Вивиана думала про себя, что на Сторожевом холме сила его многократно умножится и он сможет приглядывать за всей страной. Но если она заблуждается, выходит, она предала его и в смерти.

Пять лет… Если видение Аны правдиво, великая победа Вортимера принесла им всего лишь небольшую передышку, чтобы восстановить и заново укрепить страну. Но у Вивианы уже не хватало духу для борьбы; все, чего ей хотелось, так это забиться в теплое, уютное гнездышко и ждать там, пока не родится ребенок.

Когда молодая женщина вернулась к костру, ее мать уже мало-помалу выходила из транса: она снова восседала на троне. «Ей хорошо бы прилечь», – сердито подумала про себя Вивиана. Выглядела Ана совершенно измочаленной, но жители болот суетились вокруг нее, как пчелы, и она оживала с каждой минутой. «И зачем ей лишний раз доказывать свою значимость? – гадала про себя Вивиана. – Она ж уже больше двадцати лет – пчела-матка в этом улье… Я, по крайней мере, могу пойти спать, если захочу. Никто и не заметит, что меня нет!»

Молодая женщина зашагала было по тропе через сад – и вдруг остановилась как вкопанная. За ней наблюдал кто-то – или что-то – затаившись среди деревьев, у неверной границы между светом костра и тьмой. «Это просто тень», – сказала себе она, но в подрагивающих отсветах темный силуэт не менялся. «Это просто дерево». Но Вивиана знала все до одного деревья в саду; на этом месте ничего не росло. С неистово бьющимся сердцем она призвала на помощь обостренное чутье жрицы и направила его вовне, как бы ощупывая пространство. «Огонь… тьма… алчность хищника и леденящий ужас его добычи…»

Вивиана всхлипнула, и, словно бы ее услышав, Чужак встрепенулся. Сквозь листву выступили ветвистые рога, увитые багряными осенними листьями. Блики пламени играли на шитье из разноцветных лоскутов кожи, отблескивали от медных и костяных украшений, скользили по мускулистым ногам. Вот он шагнул вперед из-под сени деревьев. Рогатая голова повернулась в ее сторону; в глазницах тускло тлел алый отсвет. Вивиана замерла неподвижно, глаза ее расширились; древняя мудрость подсказывала – не беги!

Кто-то заметил, что происходит, и указал пальцем в нужную сторону. И снова все многолюдное сборище притихло: все голоса смолкли, воцарилась гробовая тишина. Со смертоносной грацией Увенчанный Рогами выступил вперед: в руке он сжимал копье – то самое, что некогда стояло у стены рядом с Граалем. Он остановился перед Вивианой; Его украшения колыхнулись, звякнули – и застыли недвижно.

– Ты Меня боишься? – Голос его звучал резко и холодно: незнакомый, чужой.

– Да… – прошептала жрица. Острие копья небрежно качнулось, сдвинулось от ее горла к животу.

– Нет нужды бояться… пока… – Он отвел копье. И, внезапно потеряв всякий интерес к молодой женщине, зашагал дальше.

У Вивианы подкосились ноги, и она опустилась на землю, вся дрожа. Увенчанный Рогами расхаживал среди людей, на кого-то не обращал внимания, кого-то задевал копьем. Могучих мужей бросало в дрожь; какая-то женщина рухнула без чувств. Но прочие, когда Он обращался к ним, гордо выпрямлялись, и глаза их зажигались боевым задором. Наконец Он остановился перед троном Владычицы.

– Летняя Госпожа, – продолжил он, – пора Света заканчивается. Уступи Мне власть. – Костер почти догорел; тень чужака, чудовищно вытянувшись, легла к подножию трона.

Бледная как полотно жрица, не дрогнув, гордо глядела ему в лицо.

– Шесть месяцев все живое ликовало и радовалось в моем сиянии; моей властью земля плодоносила и скот нагуливал жир в холмах.

И она тоже произносила ритуальные слова, но говорила она как жрица, а Существо под маской Увенчанного Рогами было чем-то бóльшим. Ответ его прозвучал не столько враждебно, сколько сурово:

– Твой урожай собран, твои дети выросли. Пришло время восторжествовать тьме; отныне Зиме править миром.

– Я не отдам его Тебе…

– Я возьму его сам.

Ана поднялась с трона, и, если она и не была Богиней, ее облекали чары жрицы – казалось, она не уступает ему ростом.

– Темный Охотник, с Тобой заключу я соглашение… – Послышался изумленный ропот. – Ныне в стране царит мир, но я Видела, что недруги Британии придут снова. Я предлагаю Тебе себя – ныне, в этот священный час, когда силы наши равны, – дабы мы зачали дитя, которое спасет Британию от врагов.

Мгновение Он смотрел на нее. А затем запрокинул голову и зашелся хриплым смехом.

– Женщина, я неотвратим, как листопад, как последний вздох. Не тебе торговаться со Мною. Я возьму то, что ты дашь Мне, но что до исхода, он уже начертан в звездах и его не изменить. – Копье качнулось вперед и замерло над ее грудью.

Лесной бог шагнул чуть в сторону, и Верховная жрица оказалась в свете костра. Вивиана с жалостью отметила про себя, как обвисли ее полные груди, а нежную кожу живота исчертили серебристые растяжки – последствие родов.

– Матушка… – с трудом выговорила Вивиана, проглотив комок в горле. – Зачем ты это делаешь? Это же не часть обряда…

Мгновение Ана глядела на нее. «Я никогда не объясняю своих поступков…» – прозвучало в памяти Вивианы. Затем губы ее изогнулись в горькой насмешке над самой собою – и Владычица снова обернулась к Увенчанному Рогами Богу.

– От Весны до Лета, – промолвила Верховная жрица, делая шаг к нему, – до Осени с Лета… в мир несу я Радость, Жизнь и вдоволь Света…

Копье описало круг – и острие воткнулось в землю.

– С Осени и до Зимы, – ответствовал Увенчанный Рогами, и люди с облегчением перевели дух, узнавая знакомые слова, – с Зимы и до Весны вот мои дары: Ночь, покой и сны.

– Твой восход предвосхищает Мой закат, – хором возгласили они. – Мой прибыток – череда Твоих утрат. Нам извечно возвращаться, умирать и возрождаться суждено: в бесконечном Танце Жизни мы – Одно. – Увенчанный Рогами обвил ее рукой – они сомкнули объятия. Когда же они вновь отстранились друг от друга, края Его одежды разошлись – всякий мог видеть, как Его мужское начало властно заявляет о себе.

Увенчанный Рогами подхватил Владычицу на руки и понес ее прочь; в ночном воздухе завибрировал Его гулкий, раскатистый смех. А в следующее мгновение Он исчез, словно Его и не было никогда – осталось только копье, торжественно водруженное стоймя перед опустевшим троном.

Нектан оглядел потрясенные лица собравшихся и откашлялся, пытаясь восстановить ритм ритуала.

«Что же такое пожелала Ана?» – гадала про себя Вивиана, вглядываясь в темноту, в которой исчезли жрица и лесной бог. И что теперь будет?

Близилась середина зимы. Ощущение неизбывного ужаса, подчинившее себе общину на Авалоне со времен Самайна, постепенно развеивалось, ибо погода стояла необычайно мягкая и ясная для этого времени года. Люди перешептывались о том, что жертва Владычицы, верно, принята и напророченные ею напасти удалось предотвратить, ибо к солнцестоянию Ана убедилась наверняка, что носит под сердцем дитя.

Жрецы и жрицы судили и рядили, и спорили до хрипоты. У тех, что уходили по двое от костров Белтайна или середины лета, дети рождались нередко, но вот Самайн, невзирая на приход предков, праздником плодородия никоим образом не был. Кое-кто посмеивался и приговаривал, что никаких обрядовых запретов к тому нет, вот только в это время года возлечь с мужчиной на промерзшей земле – удовольствие небольшое: на такое если и согласишься, то разве что в трансе или в порыве бурной страсти.

Одна только Вивиана беспокоилась всерьез. Она слишком хорошо помнила, как мучилась Ана, рожая Игрейну, а это было пять лет назад. Переживет ли она еще одни роды? Вивиана даже предложила матери избавиться от плода с помощью трав, ведомых жрицам, но когда Ана бросила ей в лицо обвинение – ты, мол, хочешь, чтобы все внимание досталось твоему ребенку, – они разругались так, как не ссорились вот уже много лет, и Вивиана больше не заводила о том речи.

Вскоре после праздника Бриги, когда в мире должны бы проявиться первые признаки весны, налетели бури. Три дня подряд свирепые ураганы трепали кроны деревьев и гнали перед собою тучи точно атакующие армии, а когда ветра наконец-то стихли, на беззащитную землю обрушились дожди.

На протяжении почти всего месяца Бриги и в начале месяца Марса дожди не стихали – то лило ливмя, а то в воздухе повисала туманная морось. Солнце почти не проглядывало. День ото дня вода в озере поднималась, пока не превысила обычный уровень, и уже подбиралась к отметкам уровня полной воды, оставленным былыми разливами.

Соломенные кровли насквозь пропитались водой; вода с хлюпаньем переливалась через перемычки дверей и окон и растекалась лужицами по полу. Любая одежда тотчас же промокала до нитки. Воздух был настолько сырым и влажным, что даже внутри святилища на камнях топорщился мох. Тучи висели так низко, что невозможно было разглядеть противоположный берег озера. В те редкие часы, когда тучи расступались, с вершины Тора открывался вид на оловянно-серые воды, протянувшиеся до самой дельты реки Сабрина и до моря. Лишь священные острова и Полденский кряж поднимались над водой да к северу – Мендипские холмы.

На острове Инис Витрин монахи, должно быть, гадали, не решил ли их Бог наслать второй Потоп, чтобы смыть с лица земли весь род человеческий. Перешептывания не смолкали даже на Авалоне. Но уже минул тот срок, когда Владычица могла благополучно избавиться от младенца; и воистину, хотя все прочие худели и бледнели, Владычица Авалона цвела красотой, как будто эта беременность вновь возвратила ей молодость.

А вот Вивиана тяжело переносила эту сырую, пагубную весну. Как всегда, к равноденствию житницы оскудели, а в этом году дела обстояли еще хуже: часть запасов отсырела и испортилась. Молодая женщина съедала свою долю, памятуя о ребенке, но хотя живот у нее рос, руки и ноги оставались тонкими как палочки, и она все время мерзла.

Говорили, что после Белтайна станет полегче. Вивиана, глядя на свой непомерно раздувшийся живот, охотно соглашалась: ведь именно в этом месяце ей предстояло рожать. Но до того, как потеплело и в небе засияло солнышко, пришла болезнь – изнурительный жар, и тошнота, и ломота в мышцах: все то, что у стариков или слабых, – а таких было множество, – так легко переходило в легочный жар и сводило их в могилу.

Умер Нектан, и друиды избрали Талиесина его преемником. Умерла и старуха Елена – не то чтобы неожиданно; но когда за ней последовала Юлия, все испытали настоящее потрясение. Расхворалась и малышка Игрейна: она требовала, чтобы за ней ходила ее сестра и никто другой; но едва девочка оказалась вне опасности, как Вивиана ощутила первые симптомы того же недуга.

Вивиана дрожала у огня, не в силах согреться, и размышляла, какое из травяных снадобий выпить, не подвергая опасности ребенка, когда открылась дверь и вошла ее мать. На ее плаще и в волосах поблескивали капли дождя. Среди темных прядей проблескивали серебряные нити, но в случае Аны они казались украшением, а не признаком старости. Она отряхнула плащ, повесила его на крючок и повернулась к дочери.

– Как тебе можется, дитя мое?

– Голова раскалывается, – угрюмо буркнула Вивиана, – и желудок ничего не принимает – если бы, конечно, у нас нашлось хоть что-то съедобное.

А вот мать выглядит очень даже цветущей и упитанной, подумала про себя молодая женщина. С приходом беременности ее обвисшая грудь снова туго налилась; и хотя живот ее округлился, она еще не достигла той громоздкой неуклюжести, как Вивиана, ощущавшая себя котлом на ножках.

– Надо подумать, чем тебе помочь… – начала было Ана, но Вивиана помотала головой.

– Когда заболела Игрейна, тебе было не до нее. Так на меня-то зачем время тратить?

Ана вспыхнула до корней волос, но голос ее звучал спокойно и ровно:

– Игрейна требовала тебя, а я ходила за Юлией. Богине ведомо, нынешней кошмарной весной у нас у всех работы невпроворот.

– Что ж, нас, во всяком случае, предупредили загодя, спасибо и на том. Приятно, наверное, ощущать себя истинной пророчицей!.. – Вивиана прикусила язык, ужаснувшись собственным ядовитым словам, но она настолько устала и измучилась, что от обычной ее сдержанности не осталось и следа.

– Это страшно и больно! – рявкнула ее мать. – Кому и знать, как не тебе! Но тебе недужится, и ты сама не понимаешь, что несешь.

– Или я просто так устала, что мне уже все равно, – отозвалась Вивиана. – Матушка, ступай прочь, пока я, чего доброго, не наговорила такого, о чем обе мы пожалеем.

Мгновение Ана неотрывно глядела на нее, а затем присела рядом.

– Вивиана, что это за разлад между нами? Мы обе носим в себе новую жизнь – нам бы радоваться вместе, а не пытаться порвать друг дружку на тряпочки.

Вивиана выпрямилась и потерла себе спину: раздражение брало верх над здравым смыслом. Она внушала себе, что расстроить беременную женщину легко; однако ж одна только мать умела довести ее до белого каления. Вот и сейчас Вивиана свету невзвидела от ярости.

– Вместе? Я тебе дочь, а не сестра! Тебе пристало ждать того дня, когда ты станешь бабушкой, а не самой рожать! Ты обвиняла меня в ревности, но, по-моему, все как раз наоборот! Как только ты узнала, что я понесла, так взяла и поскорей забеременела сама!

– Совсем не поэтому… – начала было Ана.

– Я тебе не верю.

– Я – Владычица Авалона, и никто не дерзнет усомниться в моих словах! А ты – своенравная упрямица, которую и в жрицы-то посвящать не следовало! – В глазах у Аны потемнело – теперь и она в свою очередь дала волю гневу. – А с чего ты взяла, что из тебя хорошая мать получится? Да ты посмотри на себя! Даже в мои годы я покрепче тебя буду! И ты еще рассчитываешь родить здорового ребенка?

– Не говори так! Не смей! – пронзительно закричала Вивиана: мать озвучила худшие ее страхи. – Ты желаешь мне зла – сейчас, когда я уже на сносях? Или, может, уже пожелала? Или тебе не достаточно, что ты забираешь себе все внимание и всю заботу остальных? Ты выпила силы из моего ребенка, чтобы выносить своего?

– Ты с ума сошла! Как бы я могла…

– Ты – Владычица Авалона! Откуда мне знать, какие заклинания тебе ведомы? Но с того самого дня, как ты зачала, мне нездоровится, я слабею и чахну! Ты отдалась Охотнику. Какой властью Он наделяет ту, что носит Его семя в своем чреве?

– Ты обвиняешь меня в том, что я преступила свои клятвы? – В лице Аны не осталось ни кровинки.

– О, я уверена, что все это делалось с самыми благородными намерениями. Ты пожертвуешь кем угодно и чем угодно ради собственных представлений о том, в чем якобы состоит воля богов! А теперь выслушай мою клятву, матушка! Меня ты не принесешь в жертву – и не повредишь моему ребенку!

Ослепленная яростью, молодая женщина напрочь позабыла про ломоту и боль. Ана что-то отвечала, но Вивиана уже ничего не слышала. Она сдернула с вешалки свой собственный плащ и хлопнула дверью.

Когда-то давно Вивиана бежала куда глаза глядят, но сейчас Авалон и впрямь превратился в остров. Молодая женщина вскочила в первую же попавшуюся лодку и шестом оттолкнулась от берега. Во время беременности она так погрузнела, что устоять на плоскодонке оказалось неожиданно трудно, да и шест плохо ее слушался, но назад Вивиана не повернула. В прошлом она часто лечила и выхаживала соплеменников Цапли – наверняка они согласятся ее приютить!

Дождь почти перестал, но на болотах лежал густой туман. Дыхание стылого, сырого ветра холодило повлажневший от напряжения лоб: сейчас Вивиана была не в лучшем состоянии для гребли. Вскоре поясница заныла еще сильнее, чем прежде. Постепенно гнев, что погнал ее прочь от Авалона, иссяк – сперва сменившись нетерпением добраться до противоположного берега, а потом и страхом. С тех пор, как Вивиана в последний раз применяла магию, прошло много месяцев. Повинуются ли туманы ее зову?

Она осторожно выпрямилась – здесь, на глубине, посох не доставал до дна, и она скорее гребла, чем отталкивалась, – и воздела руки. Непросто было отрешиться от себя самой, так яростно боровшейся за свое дитя, и от гнева на мать, но на краткое мгновение у Вивианы все получилось: она резко опустила руки и выкрикнула Слово Силы.

Равновесие мира сместилось, и молодая женщина не устояла на ногах. Плоскодонка заходила ходуном, зачерпнула воды, но не перевернулась. Вивиана сразу почувствовала, как все изменилось вокруг: воздух словно загустел, ветер принес с собою запах болотной воды и тины. Но не успела жрица подняться на ноги, как живот ей пронзила острая, резкая боль. Ухватившись за бортик лодки, Вивиана сложилась вдвое, дожидаясь, чтобы спазм прошел. Но едва она села прямо, боль накатила снова. Как ни странно, ее не тошнило; но как только мышцы живота в третий раз свело судорогой, удивление сменилось ужасом. Не может быть, чтобы начались схватки! Ведь до срока еще целый месяц!

Дети появляются на свет не в единый миг; и рассказывали, будто первые роды обычно длятся дольше. Делая передышку при каждом спазме, Вивиана погребла к берегу, туда, где виднелась купа деревьев. По крайней мере, она не родит прямо посреди озера, с облегчением подумала жрица, причаливая. Но мучительная боль по-прежнему накатывала снова и снова, и молодая женщина с тоской заподозрила, что боли в пояснице, которые она посчитала следствием простуды, на самом деле как раз и были предвестием первых схваток.

Ей вспомнилось, как легко и быстро рожали женщины из болотного народа, за которыми ей доводилось ухаживать; а ведь она так на них похожа! Вивиане отчаянно хотелось оказаться в одной из их деревень – там она была бы в безопасности. Ей вдруг пришло в голову, что она сама себя прокляла куда более действенно, нежели под силу ее матери, и что ее собственная глупость, чего доброго, будет стоить жизни ей или ее ребенку.

«Никогда, никогда больше не допущу, чтобы гнев затуманил мне разум!» – подумала Вивиана, сгибаясь пополам при очередном спазме и хватая ртом воздух. По ноге уже потекла теплая, липкая струйка.

Вивиана с трудом вскарабкалась по илистому берегу повыше, хотя и там не было видно ни клочка сухой земли. К тому времени, как она доковыляла до деревьев, она поняла, что не в силах больше сделать ни шагу. Но под густыми ветвями бузины обнаружился относительно ровный пятачок. Вивиана забилась в укрытие, расстелила на земле свой плащ и свернулась на нем в клубочек.

Там, где-то между полуднем и закатом, и появился на свет ребенок Вортимера. Это была девочка – такая хрупкая, что, казалось, не выживет, крохотная, но безупречно сложенная, с волосенками такими же темными, как у матери; налетел порыв ветра – и она тихонько захныкала. Вивиана перетянула пуповину завязкой от платья и перерезала ее серповидным ножиком жрицы, с которым никогда не расставалась. Из последних сил она приложила малышку к груди, уютно прижав ее к себе под платьем, и укутала себя и дочь плащом. Ничего больше она сделать уже не могла.

Укрывшись под бузиной, изнемогшая Вивиана забылась сном. Там, когда над заболоченными низинами уже сгущались сумерки, ее нашел охотник из народа Цапли – и отнес к себе домой.