Когда принц Вортимер отбыл обратно на восток, вместе с ним отправилась и Вивиана. Ана, восседая верхом на своей низкорослой кобылке бок о бок с мулом Талиесина, провожала их взглядом.

– Спустя столько лет ты по-прежнему меня удивляешь, – промолвил бард. – Когда она заявила, что хочет уехать, ты даже спорить с ней не стала!

– Я утратила это право, – глухо отозвалась Верховная жрица. – Вивиане и впрямь лучше жить в безопасности, подальше от меня.

– Это была Богиня, а вовсе не ты… – возразил было Талиесин, но голос его предательски дрогнул.

– Ты так уверен? Я все помню…

– Что ты такое помнишь? – Талиесин повернулся к ней, и Ана заметила, что морщин в его лице поприбавилось.

– Я слышала сама себя: я произносила те слова и ликовала, глядя, как ты склоняешься над ней с ножом, и видя, как вы все напуганы. Все эти годы я была уверена, что исполняю волю Госпожи; но что, если я обманывалась и через меня вещала лишь моя собственная гордыня?

– По-твоему, я тоже обманывался? – отозвался Талиесин.

– Откуда мне знать? – воскликнула Ана, вся дрожа, как будто солнце больше не способно было ее согреть.

– Что ж… – медленно протянул бард. – Я скажу тебе чистую правду. В ту ночь я был не в состоянии рассуждать здраво: страх затуманивал мой разум. Из нас всех, сдается мне, одна только Вивиана ясно понимала, что происходит, и в конце концов я признал ее право принести себя в жертву.

– А обо мне ты не подумал? – выкрикнула Ана. – Ты полагаешь, я смогла бы жить дальше, зная, что мои слова обрекли на смерть мое родное дитя?

– А я – зная, что она умерла от моей руки? – очень тихо отозвался Талиесин.

Одно бесконечно долгое мгновение они глядели друг на друга. Ана прочла в глазах барда немой вопрос – и в который раз отказалась на него отвечать. Пусть лучше думает – даже теперь! – что девушка и впрямь ему дочь.

Наконец он вздохнул.

– Твое ли истинное «я» пожелало спасти ее или Богиня передумала – вознесем же благодарность за то, что Вивиана выжила и обрела свое счастье. – И Талиесин заставил себя улыбнуться.

Ана закусила губу, недоумевая про себя, чем она заслужила любовь этого человека. Она уже немолода и красавицей никогда не была. А сейчас ее лунные крови настолько сбились с ритма, что неизвестно, способна ли она забеременеть.

– Моя дочь стала женщиной, а я – Старухой, Вестницей Смерти. Отвези меня обратно на Авалон, Талиесин. Я хочу домой…

В Дуроверне было жарко и людно, словно в его крепких стенах укрылась половина Кантия. Саксы несколько раз атаковали город – но он выстоял. Сегодня, под руку с Вортимером пробираясь сквозь толпу, Вивиана подумала, что если в Дуроверн втиснутся еще хотя бы несколько человек, он просто лопнет.

Люди, подталкивая друг дружку локтем, указывали на проходящего Вортимера. Судя по их пересудам, при виде вождя горожане разом воспряли духом. Вивиана сжала его руку; Вортимер улыбнулся жрице, глядя на нее сверху вниз. Наедине с ним девушка позволяла себе расслабиться: в такие минуты она знала доподлинно, какие чувства он к ней испытывает. Но в многолюдной толпе ей приходилось воздвигать мысленные заслоны, такие же прочные, как стены Дуроверна, чтобы не сойти с ума от шума и гвалта; так что о том, что происходит в душе у Вортимера, она могла судить лишь по тону его голоса и его взгляду. Неудивительно, что во внешнем мире люди с таким трудом понимают друг друга… суждено ли ей еще когда-нибудь окунуться в покой и мир Авалона?

Они направлялись на званый ужин к Эннию Клавдиану, одному из военачальников Вортимера: дом его стоял неподалеку от театра. Вивиане показалось странным, что Вортимер и его офицеры тратят время на развлечения в самый канун битвы, но принц объяснил, что важно продемонстрировать народу уверенность в близкой победе: дескать, привычная жизнь по-прежнему продолжается.

Быстро темнело; впереди шли рабы с факелами. Облака в небе полыхали, точно объятые пламенем. Вивиана подозревала, что своими ослепительными красками они обязаны дыму пожарищ, ведь саксы двигались на Лондиний, но зрелище было и впрямь впечатляющее. Памятуя, сколько заброшенных дворов встречалось им по пути, жрица удивлялась, что там еще осталось чему гореть.

Зачем она приехала? В самом ли деле она любит Вортимера – или просто на него жадно откликается ее тело? А может, она бежала с Авалона из-за недоверия к матери? Вивиана не знала и сама, но когда они с Вортимером перешли в атриум, где толпились элегантно разодетые римлянки, Вивиана почувствовала себя девчонкой, вырядившейся в материнское платье. Возможно, в жилах этих людей и текла бриттская кровь, но как отчаянно они цеплялись за мечту об империи! В саду щебетали флейты; в атриуме под барабанный бой прыгали и кувыркались акробаты. Угощение, как ей объяснили, не шло ни в какое сравнение с яствами, подававшимися на стол в лучшие времена; однако все блюда были великолепно приготовлены. Сколько бы Вивиана ни старалась приглушить внутренние ощущения, ей отчаянно хотелось плакать.

– Что с тобой? – Рука Вортимера легла на ее плечо, и Вивиана очнулась от задумчивости. – Тебе нездоровится?

Молодая женщина подняла глаза и, улыбаясь, покачала головой. Они с Вортимером все гадали, не забеременела ли она после их первого сближения в каменном кругу, но с тех пор минуло два месяца и лунные крови всегда приходили вовремя. У Вортимера детей не было; наверное, человеку, который привык смотреть смерти в лицо, некий врожденный инстинкт внушает желание оставить что-то после себя, рассуждала Вивиана. Да и ей самой тоже хотелось ребенка.

– Нет, просто устала. День выдался больно жаркий, я к такому не привыкла.

– Скоро пойдем домой, – промолвил он, и от его улыбки пульс Вивианы участился. Вортимер обвел атриум настороженным, цепким взглядом, и жрица поневоле забеспокоилась.

Ей казалось, Вортимер весь день словно бы чего-то ждет: когда они останутся вдвоем, она всенепременно заставит его рассказать, что происходит. Когда они впервые предались любви в Хороводе Великанов, они воистину слились воедино – безоглядно, самозабвенно, полностью открывшись друг для друга. С тех пор, когда Вивиана разделяла с ним ложе в местах, не столь защищенных, она непроизвольно возводила заградительную преграду, препятствующую столь безраздельному слиянию. Вортимер не жаловался; возможно, благодаря большему опыту, он не считал это проблемой; а возможно, удрученно думала она, отношения между мужчинами и женщинами обычно таковы и есть, а ее собственное посвящение в любовь – скорее исключение из правила.

Внезапно устав ждать, Вивиана положила руки ему на плечи – и усилием воли сокрушила все преграды. Сперва она почувствовала тепло его чувства к ней: смешение страсти, и сердечной приязни, и не в последнюю очередь благоговения. И тут осознание, которому она доселе препятствовала, захлестнуло ее с головой, и она увидела…

Вортимер вдруг показался ей бесплотным духом. Вивиана понимала, что это только иллюзия, ведь под ладонями она ощущала живую плоть, но в ее видении, явленном не глазам, но Зрению, он угасал и таял. Охнув, жрица отвела глаза, но и это не помогло. Почти все гости тоже превратились в призраков. Молодая женщина поглядела в сторону города – и нахлынули образы: опустевшие улицы, руины зданий, заросшие сорняком сады.

Ей этого не вынести, она отказывается это видеть! Последним усилием она крепко зажмурилась, отгородившись от страшных картин. Когда к ней вернулась способность рассуждать здраво, они были уже на улице, и Вортимер бережно ее поддерживал.

– Я всем сказал, что тебе стало дурно и я уведу тебя домой.

Вивиана кивнула. Отличное объяснение, не хуже всякого другого. Он не должен заподозрить, что такое ей привиделось.

Той ночью они лежали в объятиях друг друга. Ставни были распахнуты, так, чтобы видеть, как луна в третьей четверти поднимается на небеса.

– Вивиана, Вивиана… – Пальцы Вортимера поглаживали ее густые волосы. – Я впервые увидел тебя как богиню; богиней явилась ты мне и в тот раз, когда впервые вручила мне себя. Когда я просил тебя поехать в Кантий, я был все еще ослеплен божественным блеском и верил, что ты – мой талисман к победе. Но теперь я люблю смертную женщину. – Он поднес к губам прядь ее волос. – Будь моей женой – я хочу защитить и оградить тебя от всех опасностей.

Вивиана похолодела. Вортимер обречен – его ждет гибель если не в этой битве, значит, в следующей.

– Я – жрица, – ухватилась она за избитую отговорку, притом, что уже и сама не знала, правда это или нет. – Я не могу выйти замуж, иначе как соединившись со своим избранником в Великом Обряде, перед лицом богов.

– Но в глазах мира… – начал было он. Вивиана приложила палец к его губам.

– …я – твоя любовница. Я знаю, что говорят. И я благодарна тебе за заботу. Но чтобы меня признали все, союз наш должна благословить Церковь, а я принадлежу Богине. Нет, любимый, пока ты жив, иной защиты мне не нужно: меня охранят Богиня и ты.

Вортимер надолго замолчал. А затем вздохнул:

– Нынче утром пришли известия, что Хенгест идет на Лондиний. Не думаю, что он сумеет взять город, а если не сумеет, то отступит через Кантий – здесь-то его и буду ждать я. Грядет великая битва, к которой я так долго готовился. Я надеюсь и верю, что мы одержим победу, но воин рискует жизнью всякий раз, как отправляется на войну.

У Вивианы перехватило дыхание. Она знала, что предстоит новая битва, но думать не думала, что это случится так скоро! Изо всех сил стараясь, чтобы голос ее не дрожал, она ответила:

– Ты вправду думаешь, что твое имя защитит меня, если ты падешь? Если тебя… не станет, я вернусь на Авалон.

– Авалон… – Вортимер испустил долгий, прерывистый вздох. – Я его помню, но теперь он мне кажется сном… – Рука его, оставив в покое Вивианины волосы, проследила очертания ее щеки и лба, ласково погладила нежную кожу шеи, задержалась у ее сердца. – Авалон похож на тебя… Косточки у тебя как у птички малой, я бы тебя одной рукой переломить мог, но внутри ты несокрушима как скала. Ах, Вивиана, ты меня хоть сколько-нибудь любишь?

Не говоря ни слова, Вивиана повернулась в его объятиях, поцеловала его и осознала, что плачет, только когда Вортимер смахнул ее слезы. К тому времени у ее возлюбленного тоже закончились слова, но тела этих двоих говорили друг с другом на языке, что красноречивее любых фраз.

В ту ночь Вивиане снилось, что она снова на Авалоне – и наблюдает, как ткет ее мать. Но крыша ткацкого сарая поднялась выше, и навой с намотанной на нем основой для будущей ткани уходил далеко в темноту. Молодая женщина всмотрелась ввысь и разглядела озеро и Тор; куда-то шагали люди; маленькая девочка – она сама! – ехала верхом вместе с Талиесином сквозь дождь; но по мере того, как трудилась ткачиха, законченная ткань уползала во тьму позабытых лет за пределы видимости. Чем ниже, тем яснее проступали образы. Вивиана видела Хоровод Великанов, и себя саму, и Вортимера, и армии – армии все более многочисленные строем двигались по стране, объятой пожарами, утопающей в крови.

– Матушка! – закричала Вивиана. – Что ты делаешь? – Женщина обернулась, и Вивиана увидела, что это она сама ткет на станке – и она же смотрит со стороны; она одновременно в двух местах – и все-таки одна и та же.

– Станок заправили боги, но рисунок создаем мы, – промолвила та, Другая. – Тки мудро, тки добротно…

Тут прогремел гром, и ткацкий станок стал разваливаться на куски. Вивиана пыталась ловить обломки, но они выскальзывали у нее из пальцев. Кто-то потряс ее за плечи. Она открыла глаза, увидела Вортимера. Кто-то яростно дубасил в дверь.

– Саксы… саксов отбросили от Лондиния, они отступают! Господин, не мешкай…

Молодая женщина зажмурилась; Вортимер встал открыть дверь. Вот они – известия, которых он так ждал и которых так страшилась Вивиана! В ее памяти возник ткацкий станок из сна и прозвучало предостережение. «Тки добротно…»

Что это значит? Вортимер уходит на войну; его не остановить. Что она может сделать?

Вортимер уже одевался. Вивиана порывисто обняла его, прильнула к его груди; она слышала, как сердце его забилось чаще: он выронил из рук тунику и привлек молодую женщину к себе. В дверь снова забарабанили. Вортимер встрепенулся. Вивиана крепче сомкнула объятия. Он вздохнул, коснулся губами ее волос. А затем очень мягко высвободился из кольца ее рук.

– Вортимер… – Вивиана снова потянулась к нему; он завладел ее ладонями. Жрица осознала, что плачет, только когда он утер ей слезы.

– Выходит… – голос его дрогнул. – Выходит, ты в самом деле меня любишь… так же сильно, как я тебя. Прощай, возлюбленная моя! – Он отстранился от нее, подобрал с пола тунику и пояс и шагнул к двери.

Вивиана глядела ему вслед и ждала: дверь за ним захлопнулась, и клацнула защелка. Тогда молодая женщина снова рухнула на постель, которая еще хранила отпечаток их сплетенных тел, и разрыдалась так, как будто запаса слез у нее хватило бы на целую жизнь.

Но в конце концов даже ее рыдания стихли.

А пока Вивиана лежала там, вслушиваясь в тишину, ей вдруг пришло в голову, что она все еще жрица. Зачем она столько времени потратила на изучение магии, если не может воспользоваться ею, чтобы защитить любимого?

Вивиана пустилась в путь еще до того, как солнце поднялось высоко над горизонтом. Все прошло легко, как по маслу. Дорога позади наступающей армии была совершенно безопасна – если, конечно, не забыть взять с собой запас еды. А еще она предусмотрительно переоделась в мальчика, разжившись у садовника туникой и обрезав волосы. За столько лет она привыкла ходить с короткой стрижкой, а впоследствии, если понадобится выглядеть прилично, она просто прикроет голову покрывалом.

Никакой грабитель даже не взглянул бы на ее коня, неказистого и вредного чалого мерина, который едва ноги переставлял – его и на войну-то не взяли. Но как только Вивиане удалось заставить его стронуться с места, неуклюжий мерин пошел довольно-таки ходко. В ту ночь жрица уснула в виду бивачных костров Вортимера, а на следующий день неузнанной прибилась поваренком к походной кухне. Никто ничего не заподозрил.

На третий день бриттский головной отряд столкнулся с бандой саксов. Завязался короткий бой. Хенгест отступал к своей старой крепости на острове Танат. Вортимер надеялся отрезать Хенгеста от берега и уничтожить прежде, чем он переплывет на остров. Теперь бритты повернули на восток, передвигаясь со всей возможной быстротой.

В ту ночь бритты неохотно разбили лагерь, понимая, что враг, вероятно, идет маршем дальше, не останавливаясь. Но ведь только люди способны превзойти сами себя, когда силы на исходе и разум отказывает; а вот лошади нуждались в отдыхе, если бритты хотели сохранить преимущество в коннице. Вивиана вся дрожала в пронизывающе сыром морском воздухе, ведь дорога их пролегала поблизости от дельты реки Тамезис, и мечтала о том, чтобы поскорее оказаться в объятиях Вортимера. Но выдавать себя до поры не следовало: пусть Вортимер думает, будто она в безопасности в Дуроверне. Жрица расположилась на ночлег на невысоком пригорке, с которого отлично просматривалась его матово поблескивающая кожаная палатка. Там, во тьме, она призывала древних богов Британии, прося охранить тело и укрепить руку воителя.

Бритты поднялись с первым светом, и к тому времени, как встало солнце, войско было уже в пути; обозы, далеко отстав, двигались вдогонку. Вот теперь Вивиана на чем свет стоит проклинала медлительность своего одра; ее связь с Вортимером окрепла настолько, что, когда бритты столкнулись с врагом, жрица это почувствовала.

В обозе услышали шум сражения раньше, чем своими глазами увидели бой. Лошади прядали ушами, постоянно меняющийся ветер доносил громовые раскаты, похожие на рев далекого моря. Но ближайшим водоемом был пролив, отделяющий остров Танат от остальной части Кантия, такой мелкий, что волны на нем не поднимались. Грохотало не море, а битва.

Два войска сошлись на равнине у самого пролива. Позади них высилась крепость Рутупия; позади нее плескалось море. В это время года заливные луга пересохли, в воздухе подрагивала пылевая взвесь. В небе кружили ворóны, радостно каркая в предвкушении пиршества.

Телеги остановились. Погонщики завороженно наблюдали за битвой, возбужденно тыкая пальцем туда, где, как им казалось, происходило что-то важное, и тихонько переговариваясь промеж себя. Вивиана послала коня чуть вперед и вгляделась в даль. Похоже, первая атака проломила саксонскую стену щитов и строй распался: теперь сражение кипело во многих местах сразу. Время от времени всадники съезжались в небольшой отряд и атаковали более крупную группу врагов, или рассеянные по полю саксы пытались снова объединиться и восстановить боевой порядок. Во всеобщей неразберихе невозможно было даже предположить, какая из сторон одерживает верх.

Вивиана настолько сосредоточилась на битве, что даже не обратила внимания, когда сзади послышались крики, и только когда бородатый верзила ухватил ее коня за узду, она осознала, что несколько дезертиров-саксов нацелились сбежать из битвы верхом на обозных лошадях. Спас жрицу мерин, злобно щелкнув длинными желтыми зубами. Саксонский воин, решив, что лошадь опаснее всадника, отшатнулся назад. Эта ошибка стоила ему жизни: Вивиана, разом опомнившись, вонзила кинжал врагу в шею. Под тяжестью падающего тела лезвие вышло наружу само собою, и конь рванулся прочь.

А к ним уже бежал новый мародер. Вивиана мертвой хваткой вцепилась в конскую гриву; мерин брыкался и бил задом. Жрица бросила поводья: конь понес, но это уже значения не имело – Вивиана всецело соглашалась с тем, что надо спасаться бегством. В конце концов чалый мерин остановился сам: бока его ходили ходуном, шея была вся в мыле. К тому времени Вивиана пришла в себя настолько, что снова обрела способность рассуждать здраво. Рука ее по-прежнему сжимала окровавленный кинжал. Содрогнувшись, жрица уже хотела было отшвырнуть его прочь, и тут в голову ей пришла мысль.

Лезвие во вражеской крови – есть с чем работать! – а сам кинжал ей когда-то подарил Вортимер; им он владел еще мальчишкой. Вивиана оглянулась назад, туда, где вдали кипела битва, положила обагренное лезвие на раскрытые ладони и запела заклинание.

Вивиана заклинала мечи бриттов, дабы сделались они еще острее, дабы, подобно этому кинжалу забирали жизни врагов; дабы кровь фонтаном забила из ран саксов, так же, как капля по капле вытекла кровь нападавшего. Жрица пела, взывая к духам земли: пусть ноги недругов запутаются в травах, пусть саксы захлебнутся здешним воздухом, потонут в здешних водах, пусть погаснет огонь в сердцах их и иссякнет их воля к битве.

Вивиана сама не знала, что поет; под размеренный речитатив она впала в транс, и дух ее вороном воспарил над полем битвы. Она видела, как Вортимер прорубается сквозь вражеский строй к дюжему здоровяку в золотом торквесе, с заплетенными в косы седыми волосами: тот играючи размахивал громадной секирой. С пронзительным воплем она устремилась с небес вниз, пронеслась над головой Вортимера и ринулась на недруга.

Вероятно, здоровяк оказался более чуток, нежели его соратники, или, может, жрица и впрямь явилась вдруг бесплотным призраком в самом разгаре битвы: сакс дрогнул, удар его пришелся мимо цели, и в глазах битвенная ярость сменилась сомнением.

«Ты обречен, ты обречен, беги!» – закричала она, трижды облетела вокруг головы саксонского вождя и унеслась к морю.

Вортимер обрушился на врага. Они обменялись ударами, но теперь здоровяк-сакс скорее защищался, нежели атаковал. Всадник стремительно развернул коня, меч его пошел вниз. Взлетела секира, с громким лязгом отбила клинок, описав дугу, вгрызлась в кольчугу, прикрывающую ногу Вортимера, и впилась в конский бок. Конь завизжал, зашатался, рухнул наземь, вмяв всадника в грязь, но вместо того, чтобы воспользоваться своим преимуществом, варвар заорал что-то на своем языке и кинулся бежать к воде.

С полдюжины саксонских кораблей, вытащенные на песок, ждали у пролива. Прочие воины, видя, что вождь отступает, кинулись за ним. За считаные минуты первое боевое судно заполнилось и отчалило; те, кто не успел добежать вовремя, беспомощно барахтались в воде, поднимая тучу брызг. Но вот бритты настигли врагов, как гончие псы – добычу; вода окрасилась алым. Второй корабль, нагруженный так, что, казалось, вот-вот пойдет ко дну, тяжело переваливаясь, отошел от берега. Саксонский вождь неколебимо как скала врос в землю перед третьим из кораблей, в одиночку отбиваясь от атакующих, а его дружина, спасаясь бегством, обтекала его с двух сторон. Судно стронулось с места; вождя с криками втянули на борт.

Только те, кто поместились на трех кораблях, и уцелели в этой злополучной битве; да еще несколько человек сумели добраться до острова вплавь. Все остальные там и полегли: в тот день бриттские воины собрали обильную кровавую жатву. Вивиана парила над полем битвы, следя за происходящим, пока подоспевшие воины не вытащили своего вождя из-под туши коня: на ее глазах Вортимеру помогли подняться на ноги, и обессиленный принц разом воспрял к жизни, осознав, что победа одержана.

Придя в себя, Вивиана обнаружила, что лежит на земле. Чалый мерин благодушно пощипывал траву рядом с нею. Поморщившись – мышцы ее ныли так, словно она сражалась наяву, а не в трансе, – жрица приподнялась, воткнула кинжал в землю, очищая лезвие от крови, затем обтерла его и убрала в ножны. Мерин подозрительно покосился на нее: успокаивающе нашептывая ему самые что ни на есть ласковые и нежные слова, она сумела-таки поймать повод и снова взгромоздилась в седло.

Жрица предусмотрительно взяла с собою из Дуроверна мешочек с целебными снадобьями, зная, что после битвы они всенепременно понадобятся. Когда конь Вортимера рухнул, всадник наверняка пострадал. В лихорадочном нетерпении добраться до него как можно скорее, она, пришпорив коня пятками, понеслась вниз по склону.

К тому времени, как Вивиана нагнала войско, победители уже вошли в крепость Рутупия. Но даже там Вортимер был настолько занят, отдавая приказы, что пробиться к нему жрице так и не удалось, и она принялась оказывать помощь другим пострадавшим, получившим раны еще более тяжкие.

Вивиане казалось, что сам воздух этого места дышит историей. Хенгест выбрал Танат своим оплотом не просто так. Здесь были врата Британии. Рутупия выросла на месте пограничного форта, возведенного для обороны самого первого берегового плацдарма, когда в Британию пришел Цезарь. Одно время город считался главным портом провинции: в ознаменование его важности воздвигли великолепный монумент, руины которого легли в основание маяка. Сейчас если торговля и велась, то через Клаузент или Дубрис, но стены и рвы Рутупии были перестроены в прошлом веке, когда Рим укреплял другие крепости Саксонского берега, и с тех самых пор поддерживались в исправном состоянии.

Когда Вортимер наконец позволил себе присесть и Вивиана смогла-таки к нему приблизиться, уже сгустилась ночь. Он снял с себя доспехи, но заняться раной и не подумал. Кто-то обнаружил в крепости запасы вина, и бриттские вожди радостно праздновали победу.

– Ты видел, как они удирали? Рыдали как женщины, ей-же-ей, лезли через борт на свои корабли, и срывались, и шли ко дну…

– Да, но наших-то храбрых ребят сколько погибло, – промолвил еще один. – Мы сложим о них песню – обязательно сложим! – во славу этого дня!

Вивиана нахмурилась. Она уже поняла, что Вортимер потерял дюжину своих военачальников и великое множество рядовых воинов. Наверное, поэтому он так мрачно глядит в огонь. Однако ж сам Хенгест бежал, и поле битвы осталось за бриттами. Это славная победа! Молодая женщина неслышно приблизилась и склонилась к плечу принца.

– Господин мой позаботился обо всех, кроме себя. Пора заняться его раной.

– Да ерунда, пустая царапина – другим пришлось гораздо хуже!

Вивиану не удивляло, что Вортимер не узнает ее в неверном свете: она, верно, выглядела настоящим пугалом – в мешковатой тунике садовника и в штанах, по уши заляпанная грязью и кровью раненых.

– И они получили всю необходимую помощь. Теперь твоя очередь. Дай-ка взгляну… – Вивиана опустилась перед ним на колени, склонив остриженную голову, и осторожно ощупала его ногу.

Возможно, его плоть узнала ее прикосновение: Вортимер ощутимо напрягся и недоуменно нахмурился.

– Ты так молод… неужто ты разбираешься в ранах… – Жрица широко усмехнулась ему, и Вортимер прервался на полуслове.

– Ты сомневаешься в моих познаниях, господин мой?

– Боже милостивый! Вивиана! – Ее чуткие пальцы коснулись рваной раны на бедре, и Вортимер поморщился от боли.

– Богиня милостивая, кто ж, как не я! – Жрица поднялась на ноги – она уже не смеялась. – И от Ее имени я говорю тебе, что, если ты не найдешь комнату, где я смогу заняться этой раной за закрытыми дверями, я сниму с тебя штаны и примусь лечить тебя на глазах у всех собравшихся.

– Есть много других занятий, которым я бы охотно предался с тобою за закрытыми дверями… ну да будь по-твоему, – промолвил он полушепотом. – Мне тоже есть что тебе сказать. – Вортимер встал, закусив губу – рана давала о себе знать; и, изо всех сил стараясь не хромать, повел свою спутницу в покои трибуна – одного из своих погибших военачальников.

Вивиана бережно размочила ткань штанов, задубевшую от крови, и, сумев наконец их снять, принялась очищать рану. Пока жрица хлопотала над ним, Вортимер лежал на боку и, пытаясь отвлечься от боли, вызванной ее врачеванием, с пеной у рта объяснял молодой женщине, почему она дура набитая, что последовала за ним. Будь на ее месте один из его солдат, он бы, верно, сквозь землю провалился. Но Вивиана научилась ставить надежные заслоны, живя с матерью, чьи нагоняи сопровождались выбросом психической энергии, в самом деле способной уничтожить собеседника, так что обыкновенные слова не имели силы ее ранить. Особенно когда подсказаны они были не гневом, но любовью.

– Вот видишь, будь я твоей женой, ты мог бы приказать мне сидеть в крепости, – заявила она наконец. – Радуйся, что этого не случилось! Не всякий может похвастаться тем, что его выхаживает жрица с Авалона!

Само увечье было не настолько серьезным, но усугубилось тем, что конь, рухнув, придавил своей тушей Вортимерову ногу: рану необходимо было тщательно очистить от грязи и всего прочего. Вивиана сосредоточенно работала; пострадавший продолжал ворчать себе под нос.

– И еще ты свои роскошные волосы остригла! – возмущенно докончил Вортимер, когда она наконец отложила тряпицу в сторону.

– А как бы я иначе сошла за мальчика? – усмехнулась Вивиана. – Ты ж римлянин: разве я тебе такой не нравлюсь?

– Ты имеешь в виду греков… – Вортимер очаровательно покраснел. – Смею думать, я тебе не раз и не два наглядно показывал, что именно мне нравится…

Вивиана улыбнулась в ответ и вручила ему полоску кожи.

– Прикуси зубами вот это – я обеззаражу рану вином. – Вортимер дернулся от жгучей боли, лоб его повлажнел от испарины. – Ты жуй, жуй кожу, пока я зашиваю рану. У тебя останется очень интересный шрам…

Когда жрица наконец закончила, Вортимер был бледен как полотно и дрожал мелкой дрожью, но, если не считать сдавленного покряхтывания, так и не издал ни звука. Вивиана обхватила его голову руками, поцеловала – и выпустила только тогда, когда почувствовала, что кожа под ее ладонями заметно потеплела. Жрица заботливо омыла тело раненого и переодела его в чистую тунику. К тому времени, как к нему явился Энний Клавдиан, Вортимер уже спал, а Вивиана отыскала тунику погибшего трибуна, такую длинную, что на ней сошла за платье, и воспользовалась оставшейся водой, чтобы привести себя в приличный вид – так что Энний узнал ее и послушно согласился с тем, что принца тревожить ни в коем случае нельзя.

Битва под Рутупией дорого обошлась бриттам – но, вне всякого сомнения, это была победа. Даже горькая необходимость сосчитать погибших и предать останки земле не умерила всеобщего ликования. Хенгест убрался прочь – не просто с большой земли, но вообще из Британии. Его три корабля уплыли за море – в Германию, или во Владения Хель, то есть германский мир мертвых – бритты не знали доподлинно, да им и дела не было. Куда бы Хенгест ни делся, там он и останется, ведь после такого сокрушительного разгрома разве найдутся дурни, готовые за ним последовать?

– То есть все и впрямь закончилось? Мы победили? – Вивиана потрясенно помотала головой. Ведь саксы угрожали Британии испокон века!

Вортимер вздохнул и поерзал на скамье, устраиваясь поудобнее: нога все еще болела.

– Мы разгромили Хенгеста, нашего самого опасного врага. Но в Германии варвары плодятся как черви в трупе: эти изголодавшиеся волки жадны до добычи. Однажды они придут снова, а если и нет, так у нас остались и пикты, и ирландцы. Ничего еще не закончилось, маленькая моя, но мы выиграли передышку. – Он жестом указал на свежие могилы. – Их кровью куплено время на то, чтобы отстроить страну заново. Запад богат, и юг тоже. Вот теперь они наверняка нам помогут!

Вивиана с любопытством посмотрела на него.

– И что же ты задумал?

– Я поеду к Амброзию. Во имя всего святого, я же спас Британию – теперь и Амброзий, и мой отец просто обязаны ко мне прислушаться! Я мог бы провозгласить себя императором через их головы, но я не хочу раскола. Однако ж это дает мне возможность для переговоров. Мой отец стар. Если я пообещаю Амброзию поддержать его, когда Вортигерна не станет, думаю, он окажет мне помощь, в которой я так нуждаюсь сейчас.

Вивиана улыбнулась ему в ответ: воодушевление принца передалось и ей. Теперь ей казалось, будто все, что случилось после их сближения в Хороводе Великанов, было предрешено судьбой. Наконец-то она поняла, зачем, повинуясь внезапному порыву, уехала вместе с ним. Она слыхала, что Караузий, первым провозгласивший себя владыкой Британии, был женат на женщине с Авалона. Ибо воистину Спасителю Британии подобает и следует взять в супруги жрицу, дабы она оберегала его и давала мудрые советы!

Вортимер предложил Вивиане выбрать другого коня для путешествия, но жрица уже привязалась к чалому мерину и не желала с ним расставаться. И, невзирая на его тряскую поступь, Вивиане казалось, что ей на чалом куда удобнее, нежели Вортимеру верхом на его роскошном сером жеребце. Она уговаривала принца задержаться в Рутупии и залечить рану как следует, но он твердо вознамерился повидаться с Амброзием как можно скорее, пока по всей Британии гремит молва о его победе.

Их пребывание в Лондинии омрачилось бурной ссорой между Вортимером и его отцом: тот, уже готовясь объявить сына престолонаследником, самоочевидно, расстроился, узнав о его намерениях «бросить псу под хвост» (как сам старик изволил выразиться) свою победу. Вивиане подумалось, что Вортигерн и ее мать отлично нашли бы общий язык, сетуя на своих своенравных отпрысков, но вслух этого не сказала. Вортимеру приходилось тем горше, что точку зрения отца он понимал. Он часто рассказывал, как Вортигерн, некогда пригласивший саксов в Британию, сокрушался о своей ошибке и изо всех сил старался ее исправить. Молодой принц глубоко чтил отца, несмотря на все его недостатки и слабости, и тяжело переживал их размолвку. Когда путешественники наконец выехали в Каллеву, Вортимер был бледен и молчалив.

Но лишь добравшись до постоялого двора, где можно было худо-бедно отдохнуть и привести себя в порядок, в Каллеве, Вивиана осознала, что страдает Вортимер не только душой, но и телом. Когда путники разделись, чтобы помыться с дороги, жрица заметила, что края раны покраснели и припухли. Вортимер клялся и божился, что ему ни капельки не больно; Вивиана клялась и божилась, что он врет, и настояла на том, чтобы полечить рану горячими примочками.

В ту ночь ему, по всей видимости, заметно полегчало, и когда они легли спать, Вортимер впервые после битвы привлек молодую женщину к себе и осыпал поцелуями ее шею.

– Нам не следует… – прошептала Вивиана. – Ты повредишь себе…

– Да я даже не замечу… – Она задохнулась: его жаркие губы обожгли ей грудь.

– Я тебе не верю, – срывающимся голосом возразила молодая женщина, потрясенно осознавая, как она, оказывается, привыкла к их жарким любовным ласкам и как ей этого не хватало.

– Тогда нам придется проявить изобретательность… – Вортимер приподнялся на локте – и откинулся на спину, продолжая ласкать любимую одной рукой. – Ты такая махонькая… если ты проделала весь этот путь верхом на чалом, то и на мне можешь верхом покататься!

Вивиана чувствовала, что безудержно краснеет даже в темноте, но его требовательная рука пробуждала в ней жажду такую неодолимую, что закрыть на нее глаза было невозможно. Неуемное самозабвение страсти захлестнуло обоих с головой, нарастая с каждым мгновением: перед этой неодолимой силой они были беспомощны и бесправны. Все случилось как в первый раз, когда их сближение открыло врата в мир запредельным силам, людям неподвластным; и в ту ночь спальня в Каллеве тоже стала святилищем.

– Ах, Вивиана… – прошептал Вортимер, когда божественное упоение схлынуло и они снова вспомнили о том, что смертны. – Я так люблю тебя… Не покидай меня, родная. Не дай мне уйти…

– Ни за что! – отчаянно заверила она, снова его целуя. И лишь много позже задумалась про себя: почему же она не сказала, что тоже его любит?

Поутру они выехали в Глевум, но к полудню второго дня Вортимера залихорадило. Однако останавливаться он отказался и рану осмотреть не позволил. Ближе к вечеру забеспокоились даже воины из их свиты, и когда Вивиана приказала поворачивать на Кунецион вместо того, чтобы поехать по северной развилке дороги, никто спорить не стал.

В ту ночь нога на ощупь была твердая и горячая. Вивиана поняла, что, несмотря на все ее заботы, в рану, видимо, все-таки попала грязь; осторожно размочив повязку, жрица разрезала стежки, и наружу хлынул зловонный гной. Маленький постоялый двор в Кунеционе содержался не лучшим образом, но Вивиана постаралась устроить Вортимера поудобнее. Однако ж сон его был беспокоен, да и жрица глаз почти не сомкнула, тревожно размышляя, надолго ли хватит ее запаса трав и что ей делать, когда снадобья закончатся.

Когда Вивиана предложила задержаться на постоялом дворе еще на день, Вортимер возражать не стал: по одному этому жрица поняла, как ему тяжко. Она постоянно промывала рану; и если больной на поправку не шел, то и хуже ему не стало. На следующее утро Вивиана присела у постели принца и взяла его за руку.

– Ты не в силах сесть в седло, и в таком состоянии в Глевум ты ехать не можешь, – рассудительно проговорила она. – А здесь – не лучшее место за ухода за раненым. Но до Авалона не так далеко. Там большие запасы трав, и наши целительницы в искусстве врачевания опытнее меня. Позволь нам соорудить конные носилки и отвезти тебя на Авалон: я уверена, что там ты поправишься.

Вортимер долго и неотрывно смотрел ей в глаза.

– Когда мы вошли в Хоровод Великанов, я знал, что один из нас будет принесен в жертву, – промолвил он. – Я не боюсь. Я припоминаю, что уже умирал ради Британии прежде. – Поймав ее встревоженный взгляд, он улыбнулся. – Делай как знаешь. Мне всегда хотелось еще раз побывать на Авалоне.

Через два дня пути маленький отряд добрался до Сорвиодуна. Вивиане сделалось худо при мысли о том, что оттуда рукой подать до того самого каменного круга, где они с Вортимером стали единым целым; ну да за последние три дня она вся извелась от тревоги. Она понимала, что тряска наверняка причиняет ему боль; но всех ее умений едва хватало на то, чтобы не дать заражению распространиться дальше. Вортимер отличался недюжинной силой; конечно же, на Авалоне его вылечат, лишь бы поскорее туда добраться! Так что они ехали все вперед и, покинув город, вскорости свернули на старую тропу, уводящую на запад через холмы.

На вторую ночь отряд разбил лагерь на вершине круглого холма над дорогой. Там все заросло непролазным кустарником, но, отправившись набрать веток для костра, Вивиана поняла, что вершина некогда была выровнена и обнесена рвами и земляными валами: здесь было древнее городище. Она никому ничего не сказала – она знала заклинания, способные упокоить местных духов, и ей не хотелось тревожить людей понапрасну.

Все и без того разволновались не на шутку, ведь, пока ее не было, Вортимер принялся беспокойно метаться, бормоча что-то о битвах. Все подумали, он заново переживает битву под Рутупией, где получил свою рану, но, вслушавшись, Вивиана разобрала другие имена и названия: бриганты, отец Павел… а порою он вспоминал Гесориак и Максимиана.

В свете костра жрица видела, как больной исхудал всего-то за несколько дней лихорадки, а когда она сняла с раны повязку, она с ужасом обнаружила характерные темные пятна омертвелости, лучами расходящиеся к паху. Но она промыла и перевязала рану как обычно и умолчала о своих страхах.

В ту ночь она засиделась допоздна, тряпицей обтирая пышущее жаром тело раненого прохладной водой из родника. Будь это священный источник, вода бы его исцелила! В какой-то момент она ненароком задремала, все еще сжимая в руке тряпицу.

Разбудил ее крик Вортимера. Он резко сел, бормоча что-то про копья и врагов у ворот, но на сей раз он говорил на архаичном диалекте болотных жителей. Перепуганная Вивиана окликнула его сперва на том же самом языке, потом на своем. В глазах больного отразилось узнавание, и он, тяжело дыша, рухнул на постель. Вивиана подбросила еще дров в костер, и вверх взметнулось пламя.

– Я их видел… – зашептал принц. – Раскрашенные дикари в золотых ожерельях, с бронзовыми копьями. На тебя похожие…

– Да, – тихо подтвердила она. – Здесь жили древние.

Вортимер испуганно воззрился на нее.

– Говорят, в таких местах смертного могут похитить фэйри.

– Хорошо бы! Тем скорее мы добрались бы до Авалона.

Принц закрыл глаза.

– Сдается мне, туда я уже не доберусь. Вивиана, отвези меня обратно в Кантий. Если ты похоронишь меня на том берегу, где я одержал победу, я стану его бессменным стражем, и саксы никогда больше там не поселятся, какие бы еще бриттские портовые города они ни облюбовали. Пообещаешь исполнить мою просьбу, родная?

– Ты не умрешь, тебе нельзя умирать! – исступленно воскликнула она, стискивая его руку. Пальцы его пылали жаром и так исхудали, что все косточки прощупывались.

– Ты – Богиня… но ты не жестока, ты не позволишь мне и дольше мучиться такой болью…

Вивиана неотрывно глядела на него, вспоминая тот, первый обряд. Богиня даровала ему победу, а теперь, как Она и обещала, Она приняла его жертву. А Вивиана, как жрица Богини, стала орудием, посредством которого обещание было дано. Она-то надеялась помочь Вортимеру и себе самой ускользнуть из-под власти той магии, что была ее уделом по праву рождения. А все, чего она добилась – это привела его к смерти в пустынном краю, где в холмах рыщут призраки древних воинов.

– Я предала тебя… – прошептала она. – Но я не хотела… – Она взяла раненого за запястье: пульс был лихорадочным, учащенным.

Вортимер открыл глаза: в них плескалась боль.

– Неужто все было зря? Столько смертей – и все напрасно? Не отпускай меня, Вивиана, или я снова сойду с ума. Дай мне по крайней мере умереть в здравом рассудке!

Вивиана вдруг поняла, что он взывает к ней как к жрице и, если она подведет его сейчас, это и впрямь будет предательством. Она видела, как трепещет в нем жизнь – словно угасающее пламя. И хотя ей отчаянно хотелось броситься ему на грудь и разрыдаться, она кивнула и заставила себя вспоминать давние уроки: когда-то она от души надеялась, что умения эти никогда ей не пригодятся.

Вивиана завладела его руками и удерживала его взгляд до тех пор, пока дыхание раненого не выровнялось, под стать ее собственному.

– Успокойся… – нашептывала она. – Все будет хорошо. С каждым выдохом старайся отпустить от себя боль… – Жизненная сила в нем пришла в равновесие – но она была на исходе, она почти иссякла. Они посидели так молча; но вот глаза его расширились.

– Боль ушла… моя королева… – Вортимер не сводил с ее взгляда, но Вивиане казалось, что видит он не ее. – Да охранят тебя боги… до тех пор… пока мы не встретимся… снова.

Губы ее непроизвольно задвигались в размеренном речитативе: так пели некогда в далекой Атлантиде над смертным ложем короля. «По крайней мере, на сей раз я здесь, рядом, чтобы облегчить тебе уход!» – сказала себе Вивиана, сама удивляясь: из какой жизни пришла эта мысль? Пальцы его судорожно сжались на ее запястьях – а в следующий миг Вортимер с глубоким вздохом выпустил ее руки и самую жизнь – как тот, кто сражался до конца и теперь во тьме отчаяния прозревает свою победу.