Зима прошла бестревожно. С первыми холодами разбойники отступили в свои логова на востоке, а их жертвы перевязали раны и принялись заново отстраивать свои дома. Пришли известия о том, что сыновья Вортигерна оттеснили Хенгеста обратно к острову Танат и осадили его там. Мир терпеливо ждал весны; а на Авалоне ждали, когда на свет появится дитя Владычицы.

После нападения саксов Вивиана снова просила о посвящении, но ничуть не удивилась, когда мать ей отказала. По словам Аны, ослушницу, вздумавшую действовать на свой страх и риск, следовало бы примерно наказать. Оправдывало ее только то, что она преуспела. Совет никогда не дал бы ей своего дозволения, но неудача сама по себе обернулась бы суровой карой. То, что одобрил сам Грааль, не могла осудить Верховная жрица. И однако ж она не собиралась вознаграждать дочь за дерзкую самонадеянность.

Но на сей раз Вивиана не жаловалась. И она, и ее мать обе понимали, что, если Вивиане того захочется, она в любой момент может просто взять и уйти восвояси. А решение она примет после того, как на свет появится дитя: ведь все зависит от того, мальчик родится или девочка, которая сможет ее вытеснить. Так что Вивиана, так же, как и Ана, с нарастающим нетерпением ждала весны.

Миновал праздник Бриги, с яблонь опадали цветы. Близилось равноденствие, луга, пышно зеленеющие после зимних паводков, украсились одуванчиками, крохотными пурпурными орхидеями и первыми белыми звездочками купыря. В заболоченных низинах тут и там белел шелковник и золотились калужницы; по берегам взметнул золотые стяги водяной ирис; голубели куртинки первых незабудок – словно осколки неба. Погода то и дело менялась: сегодня, дохнув зимним холодом, налетала гроза, а назавтра природа улыбалась обещанием лета. Дитя Аны, защищенное от всех опасностей мира в материнской утробе, подрастало день ото дня.

Ана, тяжело опершись на посох, поднялась со скамьи и побрела по тропе дальше. До сих пор ей и в голову не приходило считать «восхождением» то, что младшие жрицы проделывали по десять раз на дню, но в ее нынешнем состоянии скамейка, установленная для пожилых жрецов и жриц на полпути между озерным берегом и залом собраний, оказалась необычайно кстати. Посох был ей нужен не для постоянной поддержки, но для того, чтобы не упасть, если вдруг ненароком споткнется о камень.

Со странной смесью раздражения и гордости она оглядела свой непомерно раздувшийся живот. Ни дать ни взять кляча, толкающая перед собой тележку. Высоким и статным женщинам беременность придает величавости, а вот она выглядит до нелепого комично. Талиесин, может, и худощав, но высок, и дитя, верно, пойдет в него. Ана напомнила себе, что первых двух дочерей родила легко, а они-то удались крупными и светловолосыми. С Вивианой роды тоже прошли быстро и гладко – она ведь была такая кроха.

«Но в ту пору мне не было под сорок», – криво усмехнулась она. В шестнадцать лет она носилась вверх-вниз по Тору, не переводя дыхания, вплоть до дня родов. На сей раз, хотя эйфория беременности помогла ей продержаться первые две трети срока в бодром, приподнятом настроении, последние три месяца ясно показали, что ее тело уже утратило упругую выносливость юности. «Это будет мое последнее дитя…»

Некое шестое чувство, более тонкое, нежели слух, заставило ее остановиться. Ана посмотрела вверх – и заметила дочь: та не сводила с нее глаз. Как всегда, при виде Вивианы Верховная жрица испытала и гордость, и боль. В резких чертах девушки невозможно было ничего прочесть, но за бесстрастной маской Ана ощущала зависть и презрение, обуревавшие Вивиану с тех самых пор, как та впервые узнала про ребенка. Зависть, впрочем, убывала по мере того, как живот матери увеличивался.

«Вот теперь она начинает хоть что-то понимать… Если б только она осознала, что и все остальное – труды жрицы, и в особенности бремя Владычицы Авалона – приносит столько же боли, сколько и радости! Нужно как-то открыть ей глаза!»

Задумавшись о дочери, Ана перестала смотреть под ноги – и тут же поскользнулась на грязевой лужице. Не помог даже посох. Падая, она попыталась извернуться так, чтобы приземлиться на бок, и больно потянула мышцы руки, принявшей на себя первый удар. Но остальной вес пришелся на раздутый живот: уберечь его не удалось. Ана света невзвидела от боли, охнула – и на миг лишилась чувств.

Когда в глазах у нее прояснилось, рядом с ней на коленях стояла Вивиана.

– С тобой все в порядке?

Ана закусила губу: легкая дрожь, что всю последнюю неделю время от времени давала о себе знать, скрутила спазмом мышцы живота. Но на сей раз чрево отозвалось глубокой, вязкой, тянущей болью. Жрица судорожно, с перерывами, выдохнула.

– Все будет хорошо, – прошептала она. – Помоги мне встать.

Опираясь на сильную мускулистую руку Вивианы, Владычица кое-как поднялась на ноги. Между бедрами заструилось что-то влажное и теплое. Ана поглядела вниз – и увидела, как на землю упали первые капли: это отходили воды.

– Что такое? – воскликнула Вивиана. – У тебя кровотечение открылось? Ох… – Сопоставив то, что видела, с тем, что узнала из уроков повивального искусства, обязательных для всех послушниц, она подняла глаза на мать, чуть побледнела и нервно сглотнула.

Ана скривилась, видя смятение девушки.

– Да, все так. Началось.

Вивиана завороженно наблюдала, как живот матери сотрясает очередная схватка. Ана перестала расхаживать взад-вперед и, резко втянув в себя воздух, схватилась за край стола. От одежды она уже избавилась; в ее жилище загодя растопили очаг, чтобы согреть роженицу. Вивиана в своей тонкой рубахе обливалась пóтом, но Юлия, самая опытная из повитух, и старая Елена, похоже, не испытывали никаких неудобств, болтая у огня.

За долгие часы, пока длились схватки, Вивиане не раз и не два пришло в голову, что человеческие существа появляются на свет крайне неудобным способом – просто-таки уму непостижимо! Куда легче было поверить в байки римлян о чудесном рождении из лебединого яйца и в прочие диковины. В детстве на хуторе Нейтена Вивиане, конечно, доводилось видеть, как рождаются телята и ягнята, но это было очень давно, и хотя она помнила, как мокренькие малыши выскальзывают наружу, извиваясь и барахтаясь, самого процесса она никогда не видела во всех подробностях так ясно, как теперь, когда под кожей у матери зримо вспучивались мышцы.

Ана вздохнула и выпрямилась, выгнувшись дугой.

– Тебя растереть? – спросила Юлия. Ана кивнула и покрепче оперлась о стол. Повитуха начала разминать ей спину.

– Как у тебя только хватает сил ходить туда-сюда? – спросила Вивиана. – Ты ж небось совсем изнемогла. Не легче ли будет прилечь? – Она указала на постель, где поверх свежей соломы расстелили чистую простыню.

– Да, я очень устала, – откликнулась ее мать, – и нет… – она заскрежетала зубами, давая Юлии знак перестать, пока не закончится очередная схватка, – … нет, не легче, по крайней мере мне. Когда я стою на ногах, малышка опускается вниз под собственной тяжестью.

– Ты так уверена, что это девочка! – воскликнула Вивиана. – А что, если ты носишь мальчика? Может, это Защитник Британии рвется в мир?

– Сейчас я порадовалась бы даже гермафродиту, – выдохнула роженица.

Юлия осенила себя обережным жестом; Вивиана заморгала. Эта схватка оказалась сильнее всех предыдущих; когда она закончилась, лоб Аны блестел от испарины.

– Но может, ты и права. Пожалуй… я и впрямь прилягу отдохну малость. – Ана выпустила край стола, и Вивиана довела ее до постели. Ясно было, что в положении лежа схватки ощущаются болезненнее, но Ана и впрямь с ног валилась от усталости.

– При родах всегда доходишь до того предела… когда хочется позабыть это все как кошмарный сон… – Ана закрыла глаза и размеренно задышала: новая схватка не заставила себя ждать. – Совсем молоденькие девчонки зовут маму… Даже жрицы. Я частенько такое слышала. Да я и сама звала, когда рожала впервые.

Вивиана подошла ближе, и когда снова накатила боль, Ана вцепилась в ее руку. Вцепилась так крепко, что девушка поняла, чего стоит роженице не закричать в голос.

– Значит, ты уже до предела дошла?

Ана кивнула. Вивиана смотрела на нее сверху вниз, кусая губу; пальцы матери снова впились в ее ладонь. «Она прошла через это, чтобы привести в мир меня…» Эта мысль разом отрезвила девушку. В течение последних пяти лет Вивиана без зазрения совести воевала с матерью, не сдаваясь, не уступая, пытаясь всегда оставаться собой. Но сейчас Ана лежала беспомощная, во власти Богини, не в силах противостоять Ее власти. И как только Владычица допустила, чтобы дочь увидела ее в этот миг – уязвимую, слабую! Вот уж чего Вивиана от матери никак не ждала.

Схватка прошла, Ана откинулась на постель, хватая ртом воздух. Вивиана откашлялась.

– Зачем я тебе здесь понадобилась?

– Это входит в твое обучение: увидеть своими глазами, как появляется на свет дитя…

– Именно твое дитя? Я могла бы обрести такой опыт, помогая какой-нибудь женщине из болотного народа…

Ана покачала головой.

– У них дети появляются на свет как котята – раз, и готово! Да и со мной так было первые три раза. Говорят, поздние дети рождаются быстрее, но, похоже, мое лоно позабыло, как это делается. – Ана вздохнула. – Мне хотелось, чтобы ты видела… есть на свете такое, перед чем бессильна даже Владычица Авалона

– Ты ж не желаешь посвящать меня в жрицы. Так мне-то что за важность? – В голосе Вивианы звенела обида.

– Ты думаешь, я не хочу, чтобы ты прошла посвящение? Да, сдается мне, я понимаю, о чем ты думаешь. Но настоящая причина… – Ана прервалась на полуслове и покачала головой. – Материнская любовь и обязанности жрицы порой вступают в противоречие. Это дитя может оказаться мальчиком или девочкой, вовсе лишенной способностей. Долг Верховной жрицы – подготовить себе преемницу. Я не могу рисковать тобой, пока не узнаю наверняка… – Снова накатила боль, и у роженицы перехватило дыхание.

«А что ты скажешь как мать?» Вивиана не посмела произнести эти слова вслух.

– Помоги мне подняться, – хрипло произнесла Ана. – Если встать, все закончится быстрее.

Владычица села, опираясь на руку Вивианы, и схватилась за плечо девушки. Невысокая Вивиана ростом как никто другой подходила для того, чтобы послужить матери поддержкой. Ана всегда казалась такой величавой и статной; дочь ее прежде и не сознавала, как они на самом деле похожи.

– Поговори со мной… – попросила Ана, пока они расхаживали по комнате из конца в конец, останавливаясь, когда начиналась очередная схватка. – Расскажи мне про… Мону… и про хутор.

Вивиана в удивлении воззрилась на мать. Прежде Ане вроде бы дела не было до детства дочери. Девушка порою задавалась вопросом, а помнит ли Верховная жрица имя Нейтена. Но женщина, что сейчас, задыхаясь, повисала на ее руке, не была той матерью, которую Вивиана так ненавидела, – и жалость отворила ее сердце, и воспоминания хлынули потоком. Вивиана рассказывала о зеленом, открытом всем ветрам острове, где деревья жмутся к берегу со стороны большой земли, а дальний берег бросает вызов серому морю. Рассказала о разбросанных тут и там камнях, что некогда были друидическим храмом, и о тех обрядах, что по сей день соблюдаются в семьях, предки которых не погибли в резне, учиненной Паулином. Рассказала про хутор Нейтена и про спасенную ею телочку.

– Наверное, она с тех пор успела вырасти и состариться, и сама народила множество телят.

– Судя по твоему рассказу, ты жила здоровой, счастливой жизнью – там, на Моне. На это я и надеялась, когда позволила Нейтену увезти тебя. – Боль схлынула, Ана выпрямилась, и мать с дочерью снова принялись расхаживать туда-сюда, но уже медленнее.

– А этого ребенка ты тоже отошлешь на воспитание в чужую семью? – спросила Вивиана.

– Надо бы… даже если с самого начала будет ясно, что она рождена жрицей, – выдохнула Ана. – Хотя по нынешним временам даже и не знаю, найдется ли такое место, где она могла бы расти в безопасности.

– А почему ей нельзя остаться здесь? Мне вот все твердили, что в моем возрасте начинать обучение уже поздно!

– Думаю… мне стоит прилечь, – промолвила Ана. По ноге ее стекала тоненькая струйка крови. Подошла Юлия, осмотрела роженицу, заявила, что матка открылась на четыре пальца и все идет как нельзя лучше. Вивиане, впрочем, в это по-прежнему не особо верилось.

– Ребенку… полезно пожить во внешнем мире и узнать его поближе. Анара росла здесь. Думаю, в каком-то смысле это сделало ее более уязвимой. – Взгляд роженицы затуманился, челюсти напряглись – она снова стиснула зубы, сдерживая крик боли.

– А что с нею сталось? – прошептала Вивиана, наклоняясь совсем близко. – Из-за чего моя сестра умерла?

В первое мгновение девушке подумалось, что мать не ответит. Затем из-под ее сомкнутых век выкатилась одна-единственная слезинка.

– Какая она была красавица, моя Анара… на нас совсем не похожа, – очень тихо проговорила Ана. – Волосы – чистое золото, как пшеница под солнцем. Она так старалась всем угодить…

«Вот уж в самом деле – на нас совсем не похожа!» – с мрачной иронией подумала Вивиана, но промолчала.

– Она сказала, что готова к испытанию, а мне хотелось ей верить… Мне хотелось, чтобы так оно и было. И я ей позволила… – Ана судорожно сжала плечо девушки. – Да не допустит Богиня, чтобы тебе однажды довелось держать на руках мертвое тело своей дочери!

– Вот поэтому ты и откладываешь мое посвящение? – потрясенно спросила Вивиана. – Потому что боишься за меня?

– За остальных я могу решать, но не за тебя… – Ана тихонько всхлипнула – снова накатила боль – и обессиленно откинулась назад. – Мне казалось, я вижу, что Анара готова… Мне казалось, я вижу.

– Госпожа, расслабься! – Юлия склонилась над роженицей и сердито зыркнула на Вивиану. – Пусть она уходит, а я с тобой побуду.

– Нет… – прошептала Ана. – Вивиана тоже останется.

Юлия нахмурилась, но ничего больше не сказала и принялась легко массировать закаменевший живот роженицы. В наступившей тишине зазвучала негромкая музыка, точно журчание ручья – и Вивиана вдруг осознала, что слышит ее уже давно. Мужчинам не позволялось присутствовать при родах, но Талиесин, по-видимому, ждал под дверью.

«Жаль, что ему сюда нельзя! – в сердцах подумала Вивиана. – Каждому мужчине стоит своими глазами увидеть, как мучается женщина того ради, чтобы подарить ему дитя!»

Схватки участились. Теперь Ана едва успевала перевести дух между двумя приступами боли. Елена удерживала в своих ладонях одну ее руку, Вивиана – другую, а Юлия снова ощупала роженицу между бедер.

– Долго еще? – прошептала девушка. Ана мучительно застонала.

Юлия пожала плечами.

– Да не то чтобы. Материнское чрево постепенно открывается, и тело готовится вытолкнуть ребеночка. Успокойся, госпожа моя, – обратилась она к Ане, снова принимаясь разминать ей живот легко порхающими пальцами.

– Ох, Богиня… – простонала Ана. – Богиня, молю тебя!..

Это просто невыносимо, подумала про себя Вивиана. Она подалась вперед и зашептала что-то ободряющее и ласковое. Глаза ее матери, расширенные от боли, остановились на ней – и внезапно лицо Аны преобразилось. На краткий миг она словно помолодела; ее длинные, влажные от пота волосы сделались короче, превратившись в копну спутанных кудряшек.

– Изарма! – прошептала Ана. – Помоги мне и ребенку!

«Да будут плоды нашей жизни сочтены и измерены, и посвящены Тебе, о Матерь, о Вечная Женственность, ибо не Ты ли удерживаешь в ладонях своих жизнь и душу каждой из Твоих дочерей?» – эхом прозвучало в ответ. Вивиана не сводила глаз с бескровного лица роженицы – и знала, что слова эти слышали они обе. В это самое мгновение они были уже не матерью и дочерью, но просто двумя женщинами, сестрами, родственными душами, накрепко связанными друг с другом и с Великой Матерью от воплощения к воплощению, с тех самых пор, как из-за моря пришли Мудрые.

А вместе с этим воспоминанием пришло и другое знание, постигнутое в иной жизни, в храме, где о родах и повивальном искусстве ведали куда больше, нежели открыто было женщинам Авалона. Свободной рукой Вивиана начертала на чреве роженицы знак Богини.

Ана с долгим вздохом откинулась назад, и Вивиана, вернувшись в настоящее так резко, что даже голова закружилась, вдруг похолодела от страха. А мать ее снова открыла глаза: в них полыхнула новообретенная решимость.

– Приподнимите меня… усадите прямо! – прошипела она. – Пора!

Юлия отрывисто отдавала распоряжения. Ане помогли спустить ноги с постели; она уселась на корточки, а Елена с Вивианой поддерживали ее, стоя на коленях среди соломы. Юлия поспешно расстелила новую чистую простыню; Ана кряхтела и тужилась, остальным оставалось только ждать. Еще усилие, еще; помогать ей было все равно что подталкивать некую могучую стихию. А Юлия все понукала ее и уговаривала: дескать, вот уже и головка показалась – еще разок, еще один хороший толчок, и младенчик выйдет на свет.

Вивиана, чувствуя, как все тело ее матери сотрясает дрожь, и сама взывала к Богине с молитвой такой пылкой, как никогда прежде. Она жадно вбирала в себя воздух, а в груди нарастал жар, как будто она вдыхала огонь. Слепящий свет растекался по ее рукам и ногам – плоть человеческая уже не могла послужить вместилищем для такой мощной силы; но в тот момент Вивиана сама была Великой Матерью, в потугах рождающей целый мир.

Она выдохнула – сила, неодолимая, словно молния, хлынула из нее, перетекая в тело роженицы: та забилась в судорогах, тужась что было мочи. Закричала Юлия – мол, головка уже вышла; Ана снова поднатужилась – с душераздирающим воплем, который наверняка услышали аж на Инис Витрине; и что-то мокрое, красное, извивающееся выскользнуло прямо в выжидательно подставленные руки повитухи.

Девочка… В гулком безмолвии все завороженно загляделись на новую жизнь, только что вступившую в мир. И тут малышка повернула голову – и тишину нарушило тихое жалобное мяуканье.

– До чего ж хорошенькая! – пробормотала Юлия, обтирая крохотное личико мягкой тряпицей и разворачивая девочку стоймя, чтобы обеспечить отток крови от пуповины. – Елена, поддержи Владычицу, а Вивиана пособит мне.

Вивиане загодя объяснили, что от нее потребуется. Дрожащими руками девушка туго перетянула пуповину в двух местах кожаными ремешками, а затем, когда участок между зажимами перестал пульсировать и провис, взяла острый нож и рассекла его надвое.

– Хорошо. Теперь подержи младенца, пока я удалю послед. Чистая пеленка вон там, на столе.

Вивиана, едва дыша, взяла малышку на руки. Под потеками крови кожа ее была розовой, а подсыхающие волосенки – светленькими. Нет, это не дитя фэйри, это дочь златовласого народа королей.

– Как назовем девочку? – спросила Елена.

– Игрейна… – прошептала Ана. – Имя ей – Игрейна.

Словно в ответ на собственное имя, малышка открыла глаза – и сердце Вивианы беспомощно дрогнуло. Девушка заглянула в смутную голубизну младенческих глаз – и тут, нежданно-негаданно, пришло Зрение. Вивиана увидела молодую женщину дивной красоты и узнала в ней выросшую малютку. Женщина держала на руках собственного младенца, крепыша-мальчишку. А в следующее мгновение и он предстал уже взрослым: он выехал в битву, в глазах у него сиял победный свет, а на поясе висел Меч Авалона.

– Имя ей – Игрейна, – голос Вивианы доносился словно бы откуда-то издалека. – Из ее чрева родится Защитник Британии.

Талиесин, устроившись у очага в просторном зале собраний, перебирал струны. Той весной он то и дело брался за арфу. Жрецы и жрицы улыбались, слыша музыку, и говорили, что бард дарует голос их общей радости, такой же звучный и ликующий, как клики перелетных птиц над болотами Авалона с наступлением теплой погоды. Талиесин улыбался, кивал и продолжал играть в надежде, что никто не заметит печали в его глазах.

Ему полагалось быть на верху блаженства. Хотя он не мог объявить об этом вслух, он стал отцом замечательной дочери, и Ана шла на поправку.

Но выздоравливала Ана медленно. Хотя при родах она не кричала в голос, как иные женщины, Талиесин ждал под дверью и слышал все, что происходит – а схватки затянулись до бесконечности. Бард играл и тогда – лишь бы не слышать этих стонов и всхлипов; ну и, конечно, чтобы подбодрить тех, кто внутри. Как только выдерживают мужчины, у которых рождается по ребенку каждый год? Как вынести понимание того, что любимая женщина всякий раз оказывается на грани смерти, дабы привести в мир ребенка, тобою зачатого?

Может, они просто не любят своих жен так, как он любит Владычицу Авалона. Или может, судьба к ним милосердна и они не обладают той обостренной чуткостью друидического жреца, что позволила Талиесину разделить муку Аны. Арфист стер все пальцы в кровь, пытаясь возвести в музыке преграду для невыносимой боли.

А теперь вот у него новое горе. Рождение Вивианы он помнил смутно – он был тогда по уши занят повседневными заботами, да и роды прошли куда легче, и он не знал доподлинно, его ли это дитя. Но, кто бы ее ни зачал, теперь Вивиана – его дочь. А Верховная жрица наконец-то дозволила ей пройти посвящение. Только сейчас бард понял, почему Владычица мешкала так долго. И ему тоже суждено жить в страхе, пока девушка благополучно не вернется из-за пелены туманов.

И Талиесин все играл и играл, и большая арфа горько оплакивала все то, что уходит безвозвратно, а если и возвращается, то уже не тем, что прежде. Так, в музыке его боль и страх переплавлялись в гармонию.

Вивиана брела по берегу озера, глядя вдаль, за воду, туда, где высился островерхий Тор, и собиралась с духом для испытания, пройдя которое она станет жрицей Авалона. Если она и нуждалась в подтверждении того, что находится уже не в привычном мире, где провела последние пять лет, то достаточно было одного взгляда: вместо знакомого круга камней вершину Тора венчала недостроенная башня. Девушке рассказывали, что башня эта посвящена богу по имени Микаэль, хотя монахи называли его ангелом. То был сам Владыка Света: встарь христиане призвали его сразиться с драконом, воплощавшем в себе власть богини земли, которая некогда жила в холме.

«И по сей день живет, но на Авалоне», – нахмурилась девушка. Но в чем бы ни заключался замысел строителей, эта фаллическая башня, казалось, не столько грозит земле, сколько бросает вызов небесам; она – маяк, веха, обозначившая поток силы. Эти христиане так много унаследовали от более древних религий – и так мало понимают истинный смысл своего наследия! Но, наверное, надо только радоваться, если в мире еще сохранились Таинства, пусть и в такой искаженной форме.

И других Таинств она вовеки не увидит, если не отыщет дороги обратно на Авалон. Испытание было одновременно и посвящением, ведь именно преображая реальность Инис Витрина, являвшегося частью мира людей, в реальность Авалона, жрица утверждала свою власть.

Вивиана оглянулась через плечо, на пойму реки Брю: заливные луга и болота тянулись вдаль, к дельте реки Сабрины. Девушке казалось, что если вдохнуть поглубже, то можно уловить терпкий соленый запах далекого моря.

Взгляд ее скользнул дальше, туда, где белая полоса дороги петляла тремя широкими изгибами до серых гряд Мендипских холмов, а с другой стороны высился более приветный Полденский кряж. Где-то за ним лежал Линдинис и римская дорога. Девушке вдруг пришло в голову, что она вольна отправиться в любую сторону – и начать там новую жизнь. Когда-то она, вероятно, именно так и поступила бы. Но сейчас Вивиана могла и вернуться, если того пожелает. При ней не было ничего: лишь нательная сорочка да маленький серебряный серп у пояса; но мать наконец-то отпустила ее от себя.

Вивиана присела на поваленное бревно, глядя, как носится вверх-вниз зимородок – словно небесный дух. Солнечные блики играли на воде – и посверкивали на истертых деревянных боках плоскодонки, которую оставили для девушки – такими пользовались болотные жители. В воздухе по-прежнему разливалось полуденное тепло, но на западе всколыхнулся легкий ветерок, неся с собою прохладное дыхание моря. Вивиана улыбнулась, сведенные напряжением мышцы расслабились под ласковыми лучами солнца. Получить возможность выбирать, уйти ли в большой мир или вернуться на Авалон – это уже победа; но девушка уже знала, каким будет ее решение.

Сколько ночей подряд она грезила об этом испытании, в воображении своем представляла каждое мгновение, просчитывала, что станет делать! Не идти же теперь на попятный! Но решилась она не поэтому. Девушку больше не волновало, кто однажды станет Верховной жрицей, она сама или малютка Игрейна, но ей отчаянно хотелось доказать матери, что древняя кровь в ней, в Вивиане, и впрямь сильна. Умиротворенная радость, переполняющая душу при виде рождения новой жизни, уже поугасла, и девушка знала: они с Аной и впредь будут жить как кошка с собакой – слишком уж они похожи друг на друга. Но теперь они хотя бы лучше понимают друг друга.

И хотя Вивиана преследовала все ту же, прежнюю, цель после того, как родилась сестра, побуждения девушки изменились. Чтобы поддержать достигнутое понимание, она должна доказать, что она – жрица. И да, ей хотелось вернуться – чтобы препираться с матерью, видеть, как подрастает Игрейна, слушать музыку Талиесина.

Это все прекрасно, подумала она про себя, вставая и идя вдоль берега дальше. Дело за малым: осталось пройти испытание.

«Магия, – учили ее, – это умение сосредоточить вышколенную волю. Но порою бывает и так, что самообладание только мешает. Секрет в том, чтобы понимать, когда требуется жесткий самоконтроль, а когда нужно расслабиться и предоставить событиям идти своим чередом». Небеса прояснились, но ветер с моря усиливался: того гляди от Сабрины влажной волной наползет туман, неотвратимый, как прилив.

Преображать нужно не туманы – необходимо преобразиться самой.

– Владычица Жизни, помоги мне, ибо без Тебя я не смогу добраться до Авалона. Покажи мне дорогу… Дай мне понять, – прошептала девушка, и тут же, понимая, что речь идет не о взаимообмене, но о бесспорной данности, добавила: – Отдаюсь на милость Твою, вверяюсь Твоей воле…

Вивиана поудобнее уселась на бревне, опустив руки ладонями вверх на колени. Для начала нужно обрести внутреннее равновесие. Она сделала вдох, задержала дыхание, медленно выдохнула – и вместе с воздухом отринула все мятущиеся мысли, отвлекающие ее от цели. Вдох-выдох… она повторяла последовательность, считая про себя, направляя поток сознания внутрь, нежась в покое безвременья.

Когда в голове осталась одна-единственная мысль, Вивиана вдохнула поглубже – и направила разум вниз, глубоко в почву. Здесь, на болотах, это было все равно, что погрузиться в воду – не оказаться в тисках твердого камня, как на Торе, но окунуться в текучую, зыбкую породу, сквозь которую остается только плыть. Но хотя глубины эти были неустойчивы и шатки, они полнились силой. Вивиана впивала в себя эту силу через корни, выпущенные в землю духом, вытягивала ее наверх жгучим потоком – пока мощная струя не забила из ее головы прямо к небу.

В первые мгновения восторга девушке померещилось, будто душа уже покидает тело, но все ее существо привычно обратило неодолимую реку вспять, сила хлынула вниз по позвоночнику и впиталась в землю. И снова фонтаном взметнулась ввысь, но на сей раз Вивиана встала, выпрямилась в полный рост и воздела руки – и древняя мощь, трепеща, растеклась по ее телу. Постепенно поток превратился в вибрирующий отзвук – в столп силы от земли к небесам – а сама Вивиана была лишь проводником от одного к другому.

Руки ее опустились, протянулись вовне, а вместе с ними и дух раздался вширь, охватывая мир до самого горизонта. Вивиана ощущала все, что есть вокруг – озеро, луг и болото, вплоть до холмов и моря – как тени света в пределах ее видимости. Туман подвижным, изменчивым покрывалом застлал ее восприятие, холодя кожу, пульсируя силой. Все еще не открывая глаз, девушка медленно повернулась лицом к белесому мареву и всю свою жажду, всю нужду свою вложила в безмолвный зов.

Туман накатил громадной серой волной, затопив и луг, и болото, и само озеро, пока Вивиане не показалось, что в целом мире осталась только она одна. Девушка открыла глаза: ничего не изменилось. Земля лежала темной тенью под ее ногами; впереди чуть колыхалась вода. Она на ощупь двинулась вперед, пока сквозь белесое марево не проступил длинный силуэт плоскодонки – размытый и бледный, словно туман вытянул из нее не только краски, но и самую сущность.

Однако ж даже ее измененному восприятию лодка показалась вполне осязаемой; когда же девушка вошла в нее и оттолкнулась шестом, плоскодонка знакомо накренилась, выплывая на глубину. Спустя мгновение-другое темные очертания берегов исчезли. Теперь Вивиана лишилась последней опоры – твердой земли, и утратила всякое чувство направления: в мутной хмари не за что было зацепиться смертному взору. Что ж, выбор за ней: просидеть так до рассвета, когда ветер с земли разгонит туманы – или попытаться пробиться сквозь туманы на Авалон.

Вивиана принялась вызывать из глубин памяти заклинание. Ее учили, что для каждого, кто им пользуется, оно немного отличается – а порою меняется еще и всякий раз, как к нему прибегают. Роль играли не слова как таковые, но сущности, к которым слова подбирали ключи. Недостаточно было просто проговорить заклинание: слова служили только мнемонической подсказкой: благодаря им начинал преображаться дух.

Вивиана представила себе гору, в определенном свете похожую на фигуру спящей богини. Представила себе Грааль – сам по себе он самая обыкновенная чаша, пока не посмотришь на него глазами духа. Что такое туман, когда он не просто туман? Что есть преграда между мирами?

«Нет никакой преграды…» – вторглась в ее сознание нежданная мысль.

– Что такое туман?

«Нет никаких туманов. Это просто иллюзия».

Вивиана задумалась. Если туман – это иллюзия, тогда как же быть с землей, которую он скрывает? Неужто Авалон – это наваждение, морок? – или, может статься, иллюзорен христианский остров? Возможно, ни то, ни другое не существует за пределами ее сознания, но тогда что такое «я», их вообразившее? Мысль следовала за иллюзией по бесконечной спирали абсурда, на каждом повороте теряя связность: границы, с помощью которых люди очерчивают бытие, стирались одна за другой.

«Нет никакого “Я”…»

Мысль, что еще недавно была Вивианой, затрепетала в преддверии распада. Некое шестое чувство подсказывало, что в этой тьме и утонула Анара. Значит, это и есть ответ – и ничего не существует?

«Нет ничего… и есть Все и Вся…»

– Кто Ты? – воззвал дух Вивианы.

«Твое “Я”…»

Ее «Я» – это ничто, тусклая искорка на грани исчезновения; и тут – в тот же миг, или мгновением раньше или позже, ведь Времени здесь не существовало – ее «я» влилось в Божественное Начало, стало лучезарным светом, заполонившим все сущности. В момент вечности без начала и конца она оказалась причастна к этому упоению восторга.

А затем, словно лист, недостаточно легкий, чтобы парить на ветру, она рухнула вниз, и вовнутрь, вновь вбирая в себя все утраченные составляющие. Но Вивиана, которая вернулась в плоть, была уже не совсем той, которую исторгли из тела силой. А пока она переосмысливала себя, к ней вернулся голос, и она вслух пропела заливистое заклинание перехода, и с его помощью переосмыслила мир.

Еще до того, как расступились туманы, Вивиана поняла, что сделала. Нечто подобное ей уже доводилось пережить: некогда она выбралась из непролазной чащи, уверенная, что идет не туда, и вдруг, между первым и вторым шагом, почувствовала, как в сознании что-то сдвинулось, и поняла, куда лежит ее путь.

Впоследствии, гадая про себя, как это ей удалось преуспеть там, где потерпела неудачу Анара, Вивиана решила про себя, что, по-видимому, за пять лет борьбы с матерью она так закалила характер, что ее «Я» смогло противостоять даже прикосновению Пустоты. Но понимала она и то, что зазнаваться не стоит: ведь некоторые из тех, что сгинули во время испытания, на самом деле были так близки к Божественному Началу, что души их воссоединились с Ним, не думая, не рассуждая, так же, как капля воды становится частью моря.

Восторг этого единения еще недавно ощущался так живо, что, стоило ему угаснуть, и Вивиана не сдержала слез. Внезапно сердце у нее сжалось от боли: она вспомнила, как плакала, когда мать отослала ее прочь с Нейтеном. До сих пор она не разрешала себе возвращаться мыслями к тому дню.

– Госпожа… не оставляй меня одну! – прошептала девушка, и эхом пришло осознание: «Я тебя не оставляла; я тебя никогда не оставлю. Пока длится жизнь и за пределами жизни, я – здесь, рядом…»

Но если внутренний свет померк, то туманы переливчато замерцали, поредели, и в следующий миг Вивиана вырвалась в слепяще-яркий солнечный свет.

Она оторопело заморгала: золотые блики играли на воде, и на светлом камне построек, и на зеленой траве Тора; девушка твердо знала, что во всех мирах не найдется зрелища прекраснее. Послышался чей-то крик; она затенила глаза рукой и узнала светлые кудри Талиесина. Девушка окинула взглядом склон, выискивая мать, и снова вся сжалась от внутренней боли. Талиесин высматривал ее – вероятно, с того самого момента, как она ушла. А матери, выходит, даже теперь все равно, преуспела Вивиана или потерпела поражение?

А в следующий миг девушка воспряла духом: она вдруг поняла, что мать ее прячется, поскольку не готова признаться ни себе самой, ни кому-либо еще, как ей важно, чтобы старшая из ее выживших дочерей благополучно возвратилась домой.