Лето близилось к концу; в безоблачном небе пылало солнце, обращая траву в золото. Друиды вырыли для жриц купальню на краю озера. По такой жаре не было нужды в одежде: женщины расстилали на траве широкие полотнища и обсыхали под солнцем или рассаживались поболтать на скамейках в тени раскидистого дуба.

Волосы у Вивианы немного отросли после ежегодной стрижки, но, чтобы избавиться от влаги, достаточно было хорошенько встряхнуть головой. К тому времени девушка попривыкла к короткой длине; а в такой день, как этот, отсутствие избыточной тяжести воспринималось как великое благо. Вивиана расстелила на траве тунику и прилегла на солнышке, подрумянивая тело до того же коричневого оттенка, который уже обрели руки и ноги. Ее мать сидела на пеньке в тени, запрокинув голову так, чтобы на волосы падало солнце – Юлия как раз их расчесывала.

Владычица обычно оборачивала волосы вокруг головы и скрепляла шпильками; распущенные они падали ниже пояса. Гребень подхватывал каждую темную прядь по очереди, и красновато-коричневые блики пробегали по ней сверху вниз волнами пламени. Сквозь сощуренные веки Вивиана наблюдала за Верховной жрицей: та потягивалась от удовольствия, словно кошка. Девушка привыкла думать о матери как о безобразной карлице: угловатой и хмурой, кроме как в те моменты, когда она облекалась в красоту Богини в ходе обряда. Но сейчас Ану никто не счел бы уродиной.

Восседая на пеньке словно на троне, она выглядела богиней в миниатюре: тело словно изваяно из старой слоновой кости, гладкий живот исчерчен серебристыми шрамами, следами родов; грудь высокая и крепкая. А какой счастливый у нее вид! Заинтересовавшись, Вивиана расфокусировала взгляд, как ее учили, и увидела, что Ану словно бы одевает слепящее розоватое зарево – причем ярче всего оно сияет над животом. Неудивительно, что даже невооруженному глазу кажется, будто она светится изнутри.

Похолодев от внезапного подозрения, возмущенная Вивиана села. И направилась к матери, волоча за собой тунику.

– Красивые у тебя волосы, – сдержанно произнесла девушка. Глаза Аны распахнулись, но она по-прежнему улыбалась. Со всей определенностью, она сама на себя не похожа! – Ну да ты ведь их растила так долго. Ты стала жрицей в пятнадцать лет, так? И первого ребенка родила год спустя, – задумчиво рассуждала Вивиана вслух. – А мне уже девятнадцать. Тебе не кажется, матушка, что пора бы и мне принять посвящение – и тоже начать отращивать волосы?

– Нет. – Ана не изменила позы, но все тело ее ощутимо напряглось.

– Почему нет? Я уже старше всех послушниц в Доме дев. Или мне суждено стать самой старой девственницей в истории Авалона?

Вот теперь Ана выпрямилась, однако ж гнев еще не вполне возобладал над благодушием.

– Я – Владычица Авалона, и мне решать, готова ты или нет!

– Какой же урок я не усвоила? С каким заданием не справилась? – вскричала Вивиана.

– Урок послушания ты не усвоила! – Темные глаза полыхнули огнем; Вивиана ощутила силу матери – словно порыв горячего ветра.

– Да неужто? – Вивиана ухватилась за единственное доступное ей оружие. – А может, ты просто-напросто ждешь, чтобы надобность во мне отпала – когда на свет родится дитя, которое ты носишь?

Ана вспыхнула, и подозрения Вивианы превратились в уверенность. По всей видимости, это случилось в день середины лета. Интересно, кто отец… и знает ли он о ребенке?

– Стыдись – в твои-то лета, когда тебе пора бы стать бабушкой, взять и снова забеременеть!

Вивиана и сама расслышала в своем голосе капризные нотки – вместо дерзкой уверенности! – и в свой черед покраснела до корней волос. Ана расхохоталась – и девушка отвернулась, натянула тунику и бегом кинулась прочь. Материнский смех преследовал ее словно проклятие.

Выносливости Вивиане было не занимать: за летние месяцы в трудах на свежем воздухе она закалилась и окрепла. Девушка бежала куда глаза глядят, но ноги сами выбирали безопасную тропу вдоль края озера, прочь от Тора. За лето болота местами высохли, и вскоре она забрела невесть куда: так далеко от Авалона она никогда еще не оказывалась с тех пор, как сюда приехала. Но она спешила все вперед и вперед, не оглядываясь.

Остановиться ее заставила не усталость, но туман, что вдруг стеной воздвигся перед нею, заслонив свет. Вивиана замедлила шаг, сердце ее неистово колотилось в груди. Она твердила себе, что это просто белесая хмарь, поднимающаяся над заболоченной почвой жарким днем. Однако ж такие пары начинают клубиться ближе к ночи, когда воздух охлаждается; а, судя по солнцу, полдень миновал не так давно. Повсюду вокруг мерцало серебряное марево; и – ни дорог, ни тропинок.

Вивиана застыла на месте и огляделась. Рассказывали, будто Авалон перенесен в некое место, находящееся на полпути между миром людей и Фаэри. Те, кто владел нужным заклинанием, проходили сквозь туманы к смертным берегам. Но бывали случаи, когда что-то шло не так и мужчина или женщина, заплутав, терялись в волшебной стране.

«Мать моя наверняка поступила бы мудрее – послала бы меня в туманы со стороны смертного мира», – подумала девушка, чувствуя, как высыхает на коже холодный, липкий пот.

Завеса истончалась; Вивиана сделала еще шаг – и остановилась как вкопанная: глазам ее открылся зеленый склон, заросший пышными травами, испещренный незнакомыми цветами. Там было дивно красиво – но местность она не узнавала.

По ту сторону пригорка слышалось чье-то пение. Вивиана нахмурилась: голос звучал приятно, но в ноты попадал не всегда. Девушка осторожно раздвинула папоротник и выглянула из-за бугра.

Среди цветов сидел старик – и самозабвенно распевал. Лоб у него был выбрит, как у друида, но на груди его поверх неприметной туники из темной шерсти висел деревянный крест. Девушка так удивилась, что, вероятно, забыла об осторожности: старик увидел ее и улыбнулся.

– Да пребудет с тобою благословение, красавица, – тихо произнес он, словно опасаясь, что она того гляди исчезнет.

– Что ты тут делаешь? – спросила Вивиана, спускаясь вниз по склону.

– То же самое я могу спросить у тебя, – отозвался он, окидывая взглядом ее исцарапанные ноги и вспотевший лоб. – Ибо хоть ты куда как похожа на жителей Фаэри, я вижу, ты смертная девушка.

– Ты их видишь? – воскликнула она.

– Воистину дарован мне такой дар, и хотя братья мои по вере предостерегают меня – мол, существа эти демоны или обольщения Врага, – я отказываюсь верить, что такая красота таит в себе зло.

– Тогда ты очень необычный монах, судя по тому, что мне доводилось слышать, – отозвалась Вивиана, усаживаясь рядом со стариком.

– Боюсь, что так, ведь мне все кажется, что наш Пелагий был прав, когда учил, будто добродетельный человек, живущий в ладу и в мире со всеми, всенепременно попадает на небеса. Меня рукоположил епископ Агрикола, и я принял имя Фортуната. Агрикола почитал ересью учение Августина о том, что все мы рождаемся грешниками и можем надеяться спастись только по прихоти Господней. Но в Риме считают иначе, так что в Британии мы вне закона. Братья с Инис Витрина приняли меня к себе и приставили приглядывать за часовней на Птичьем острове.

Старик поулыбался – и тут взгляд его сделался сосредоточенно-напряженным, и он указал куда-то мимо нее:

– Тсс… вот она, дивное создание – видишь?

Вивиана медленно повернула голову: радужно-переливчатое мерцание, исходящее от бузины, соткалось в стройную, гибкую фигуру в венке из белых цветов, облаченную в глянцевые иссиня-черные ткани.

– Благая матушка, приветствую тебя, – прошептала девушка, склонив голову и сложив руки в ритуальном жесте.

– В этой девушке течет древняя кровь, сестрицы – добро ей пожаловать к нам! – При этих словах в воздухе закружились лучезарные существа в многоцветных одеждах. Несколько мгновений они вихрем вились вокруг гостьи; кожу слегка покалывало под ласковыми касаниями бесплотных рук. А затем, заливисто рассмеявшись, они унеслись прочь.

– А! – теперь понимаю. Ты с другого острова – с Авалона, – промолвил отец Фортунат. Девушка кивнула.

– Меня звать Вивиана.

– Говорят, это благословенный остров, – просто сказал он. – Как же тебя угораздило забрести сюда?

Вивиана подозрительно покосилась на него. Он встретил ее взгляд с обезоруживающим простодушием. Конечно же, старик не воспользуется ее признаниями во вред ей – или ее матери, если на то пошло; спросил он просто из сочувствия и не иначе.

– Я рассердилась. Моя мать беременна – в ее-то возрасте! – а меня по-прежнему за ребенка держит! – Вивиана встряхнула головой. Почему-то здесь и теперь с трудом вспоминалось, что ее так разозлило.

Отец Фортунат широко распахнул глаза.

– Я не имею права тебе советовать; воистину я мало знаю о женщинах, но ведь новая жизнь – это повод для ликования, тем более, если зарождение ее граничит с чудом. Когда младенец родится, матери наверняка понадобится твоя помощь. Разве не отрадно тебе будет качать на руках малое дитя?

В свой черед оторопела и Вивиана. В ослеплении обиды она ни разу не подумала о ребенке. Бедная малютка, много ли времени найдется на нее у матери? Пусть Ане до взрослой дочери и дела нет, но будущая сестренка в Вивиане нуждается! Отец Фортунат – забавный старик, но от разговора с ним девушке сделалось легче.

Она подняла взгляд, гадая, как отсюда выбираться, и осознала, что серебристое сияние, в котором нет ни путей, ни троп, постепенно темнеет до лиловых сумерек, пронизанных проблесками нездешнего света.

– Ты права – пора возвращаться в мир, – кивнул священник.

– А как ты находишь дорогу?

– Видишь вон тот камень? Он очень древний – он стоит и на Птичьем острове; наступив на него, я прохожу в Фаэри, пусть и недалеко. Думается мне, таких мест силы много – там, где завесы между мирами тонки и полупрозрачны. В воскресенье, отслужив обедню, я прихожу сюда восславить Господа и творение Его, ибо если Он – Создатель всего сущего, выходит, и это место тоже создал Он, а ничего прекраснее я не видывал. Ты, девонька, можешь пойти со мной, если хочешь. На острове Бриги живут святые женщины, они охотно приютят тебя…

«Вот и он, удобный случай, которого я так ждала, – подумала Вивиана, – возможность сбежать, чтобы самой строить свою жизнь». И все-таки она покачала головой.

– Я должна вернуться обратно домой. Может статься, я найду и другие такие же места, где завесы истончились.

– Хорошо, но про камень все-таки помни. Если я тебе понадоблюсь, приходи – я всегда буду тебе рад. – Старик поднялся на ноги и простер руки в благословляющем жесте, и Вивиана склонилась перед ним, словно перед одним из старших друидов.

«Богиня, направь меня, – подумала про себя Вивиана, когда старик исчез в сумерках. – На словах-то я храбрая – но я понятия не имею, куда идти».

Девушка встала, закрыла глаза и представила в уме остров Авалон, мирно дремлющий в лиловых сумерках, когда на водах мерцает последний розовый отблеск западного неба. И едва она утихомирила свои мысли, в безмолвии зазвучали первые ноты музыки – словно серебряный дождь. Мелодия эта заключала в себе почти неземную красоту. Но то и дело музыка сбивалась, и в эти мгновения, свидетельствующие о человеческом несовершенстве, Вивиана понимала, что слышит не эльфийскую музыку, а песнь арфиста – арфиста, одаренного едва ли не превыше меры, отпущенной смертным.

Если небеса Фаэри никогда не сияли ярким светом, то и кромешной тьмы они не знали. В лиловых сумерках была видна дорога, и Вивиана медленно побрела в сторону музыки. Теперь она звучала громче – и так жалобно, что хотелось рыдать. Душу сокрушала не только гармония созвучий, но звенящая в них тоска. Арфа пела о скорби, арфист пел о печали – и звал скиталицу домой через холмы и озера…

Следуя на звук, Вивиана наконец-то вышла в поле, где над сырой землей уже курились вечерние туманы. Вдали на фоне неба четко выделялся знакомый силуэт Тора. Но девушка смотрела не на холм, а куда ближе – на Талиесина, который сидел на истертом сером камне, играя на арфе.

Играя на арфе, Талиесин вызывал видения такие яркие, что ему самому казалось, он того гляди ощутит их под пальцами, если только протянет руку. В первую минуту хрупкая, стройная девушка, окутанная туманами Фаэри, что вышла ему навстречу, показалась барду одной из жительниц волшебной страны: голову она несла так высоко, а ступала так легко, словно и земли-то не касалась. Но если она и была видением, то видением с Авалона, ведь этот скользящий шаг был поступью жрицы.

Талиесин оторопело глядел на нее, а пальцы его, словно сами по себе, все перебирали струны. Бард узнал ее – но она вдруг показалась чужой, ведь его сердце взывало к ребенку, которого он успел полюбить, а перед ним стояла дивно прекрасная женщина.

Вивиана окликнула его по имени – и чары рассеялись. Он едва успел поставить наземь арфу – и девушка бросилась ему на грудь, горько рыдая.

– Вивиана, милая… – Бард похлопал ее по спине, остро осознавая, что держит в объятиях тело отнюдь не детское. – Я так за тебя беспокоился!

Девушка отстранилась, подняла на него глаза.

– Ты испугался до смерти – я слышала это в твоей песне. А моя мать – она тоже испугалась? Я думала, чего доброго, уже болота прочесывают – в поисках моего бездыханного тела…

Талиесин задумался. Владычица почти ничего не сказала, но в глазах у нее плескался панический страх.

– Она волновалась, да. Почему ты убежала?

– Я разозлилась, – объяснила Вивиана. – Не бойся. Больше я убегать не стану… даже когда ребенок родится. А ты знал? – внезапно спросила она.

Она заслуживает правдивого ответа, подумал Талиесин и утвердительно кивнул.

– Это случилось у костров на праздник летнего солнцестояния. – В лице девушки отразилось понимание, и бард, сам не зная почему, сконфузился.

– То есть на сей раз ты все-таки запомнил, – тонким, ломким голосом произнесла она. – И теперь я не нужна ни тебе, ни ей.

– Вивиана, это не так! – Талиесину хотелось запротестовать, заверить, что он всегда будет для нее отцом, тем более теперь, когда ее мать носит под сердцем его дитя, но девушка вдруг так напомнила ему Ану в юности, что бард, смутившись, умолк.

– Она отказывается посвящать меня в жрицы! Что мне делать?

Талиесин был друидом: как мужчина он пришел в замешательство, но как жрец тотчас же отозвался на этот отчаянный крик о помощи.

– Вот что ты можешь делать, будучи девой: то, в чем у нас великая нужда, – промолвил он. – Друиды хранят Четыре Сокровища. Меч и Копье вверены жрецам, Блюдо – женщине, но Чаша должна находиться в руках непорочной девы. Ты готова принять на себя эту обязанность?

– А мать мне позволит?

Мучительная боль в ее лице сменилась благоговением.

– Думается мне, такова воля Богини – поручить Чашу тебе, Вивиана, а волю Богини не дерзнет оспорить даже Владычица Авалона.

Вивиана заулыбалась, но сердце Талиесина по-прежнему полнилось печалью, а в мыслях рождались новые строки, как продолжение песни:

Вращалось колесо года; близилась пора урожая; в западных краях люди торопились сжать хлеб – ведь саксы в свой черед собирали страшную жатву окровавленными мечами. Над полями и холмами реяли слухи – как крикливое воронье. Боевой отряд под началом Хенгеста сжег Каллеву; другой отряд, возглавляемый его братом Хорсой, не сумел захватить Венту Белгарум, но двинулся дальше – на Сорвиодун. Уж верно, если саксы намерены пробиваться дальше, они отправятся на север, за богатой добычей в Акве Сулис и в Мендипские холмы. Но была и другая дорога, не такая наезженная, что вела прямиком на запад, в Линдинис.

Если саксов и было недостаточно, чтобы заселить эти земли, воинов у них хватало, чтобы их разорить и обескровить и сделать легкой добычей на будущее. Говорили, будто варварам дела нет до городов и мастерских. Выпив до капли похищенное вино, они снова принимались хлестать пиво. В их глазах ценностью обладала только земля – плодородная земля, не низинная, которую не заливают соленые волны моря, как на их собственной родине.

Жители Летней страны кивали и твердили друг другу, что на своих болотах они в безопасности, но в нынешний засушливый год луга на возвышенностях скосили на сено, а низины, обычно затопленные водой, теперь покрылись ярким зеленым ковром.

Но Вивиана особо не прислушивалась. Чего бы уж там ни уничтожили варвары, ясно было, что до Авалона они ни за что не доберутся. Девушку больше не смущала материнская беременность, которая с каждым днем становилась все заметнее, ведь Талиесин сдержал слово – и наконец-то в жизни Вивианы появилась цель. Вместе с прочими послушницами она, конечно же, изучала предание о Четырех Сокровищах, но теперь оказалось, что это были только самые азы – притом, что большинство живущих и того не знают. А теперь она нуждалась не в новых познаниях – при обращении со святынями требовалась мудрость не разума, но сердца. Чтобы стать Хранительницей Грааля, ей предстояло преобразиться самой.

Это обучение оказалось по-своему столь же изнурительным, как и ее послушничество, но куда более предметным. Каждый день Вивиана омывалась в водах священного источника. Этой водой утоляли жажду все жрицы, не только она; но теперь она ела более щадящую пищу: плоды, овощи и совсем немного злаков, – и воздерживалась даже от молока и сыра. Она похудела, голова порою кружилась; она шла по миру словно бы под водой, но в этом мерцающем свете все вокруг становилось прозрачным, взор ее проницал сквозь предметы и пространства – и все яснее различал границу между мирами.

В ходе обучения Вивиана начинала понимать, почему так трудно найти деву для этой миссии. Ни тело, ни разум юной девочки еще не обладают достаточной силой; но в ее возрасте девушка обычно уже посвящена в жрицы – и воспользовалась своим правом пойти к кострам Белтайна. Вивиане было приятно, что младшие послушницы, которые давно уже недоумевали, из-за какого такого проступка или вины ее посвящение все откладывается, теперь взирали на товарку едва ли не с благоговением.

Наблюдая, как тело матери некрасиво оплывает и грузнеет из-за беременности, Вивиана ходила по общине безмятежная, грациозная, радуясь собственной девственности. Она знала, что Грааль, так же, как и Богиня, предстает во множестве воплощений, но понимала, что самое из них важное – то обличье, в каком он вверен друидам: лучезарный, незамутненной чистоты сосуд.

В канун осеннего равноденствия, когда год балансирует на пороге между солнцем и тьмой, за Вивианой пришли друиды. Ее облачили в платье, непорочная белизна которого затмевала даже их собственные белые одежды, и безмолвная процессия сопроводила ее в подземную пещеру. Там, на каменном алтаре, лежал меч; ножны его потрескались и облупились со временем. У стены стояло копье. Рядом в стене были две ниши. В нижней на белой ткани покоилось широкое блюдо. В верхней… у Вивианы захватило дыхание: она впервые увидела перед собою Грааль.

Каким Грааль предстал бы непосвященному взгляду, она не знала – может, глиняной чашей, или серебряным кубком, или стеклянным фиалом, изукрашенным мозаичным узором – мерцающими янтарными цветами. Вивиана видела перед собою сосуд такой прозрачный, что казалось, сделан он не из хрусталя, а из самой воды, которая пожелала принять форму чаши. Наверняка ее смертные пальцы пройдут сквозь тонкие стенки! Но Вивиане велели взять Грааль в руки – и она шагнула вперед.

Подходя ближе, она ощутила легкое сопротивление – но с каждым шагом напор делался все мощнее, словно она брела по реке вброд против течения. Или, может статься, это воздух дрожит, отрешенно думала она; ведь теперь ей слышался напевный гул – если, конечно, это не звон в ушах. Поначалу тихий, едва уловимый, очень скоро он заглушил все прочие звуки. Еще шаг – и Вивиане померещилось, что звук этот того гляди расплавит ее кости.

Девушка неуютно поежилась. Она оглянулась – друиды выжидательно глядели на нее: не останавливайся! Вивиана твердо сказала себе, что обуревающий ее ужас неразумен, безоснователен – да только он накатывал снова и снова.

Что, если Талиесин и ее мать сговорились от нее избавиться? Правда это или вымысел, но Вивиана знала про себя, что если прикоснется к Граалю в страхе – то умрет. Девушка напомнила себе, что никто ее, собственно, не заставляет. Она вольна развернуться и уйти – и жить дальше, покрыв себя позором. Но если смерть предпочтительнее той жизни, что она вела до сих пор, так она ничего не теряет.

Взгляд ее снова обратился к Граалю: на сей раз она увидела котел, заключающий в себе океан вселенной, в которой зарождаются звезды. Из тьмы донесся голос – негромкий, еле слышный, и однако ж Вивиана чувствовала его всем своим существом.

– Во Мне растворяется все минувшее; от Меня исходит все грядущее. Прими Меня, и Мои темные воды унесут тебя прочь, ибо Я – Жертвенный Котел. Но Я тако же и сосуд Жизни, в Моих глубинах ты возродишься заново. Дщерь Моя, придешь ли ты ко Мне и понесешь ли Мою силу в мир?

По щекам Вивианы покатились слезы: в этом голосе ей слышалась не Ана, но истинная Мать, о которой неизменно тосковала ее душа. Она шагнула к границе, разделяющей Тьму и Свет, и взяла Грааль в руки.

Переливчатое, огнистое сияние – не Свет и не Тьма – заплескалось в пещере. Кто-то из друидов, вскрикнув, опрометью выбежал наружу; еще один замертво рухнул наземь. Все остальные, не опуская глаз, потрясенно взирали на происходящее. Дева, сознавая себя ныне не просто Вивианой, а чем-то бóльшим, подняла Грааль над головою – и все лица озарились радостью.

Она прошла сквозь толпу и поднялась по лестнице, неся в руках священный сосуд. Мерной торжественной поступью прошествовала по тропе, что вела к священному источнику, и там, где из потайных родников непрестанно сочилась вода, опустилась на колени и наполнила чашу. Из ниши в колодезной шахте вспыхнуло ответное свечение: в ней был сокрыт фиал со святой кровью, доверенный жрицам отцом Иосифом. Вода вытекала из священного источника чистой и прозрачной, но пятнала камни словно бы кровавыми разводами. Вивиана снова взяла в руки полную до краев чашу, и Грааль замерцал розоватым отблеском.

Вивиана зашагала вниз по тропе к озеру; волшебный свет в ее руках мерцал и лучился, как рассвет в полночь. Дойдя до берега, она снова подняла Грааль над головой и блистающей струей вылила содержимое чаши в волны. Обострившимся зрением девушка видела, что вода источника несет в себе сияние: оно растекалось искристыми частицами, пока все озеро не оделось перламутрово-радужным блеском. Теперь все, чего только коснется эта вода, обретет толику благословения, не только в Авалоне, но во всех мирах.

Церемония Грааля даровала душе Вивианы покой и мир. Но во внешнем мире по-прежнему рыскали хищные саксы.

Несколько недель спустя, однажды вечером, когда с приближением Самайна дни сделались короче, от озера прибежала одна из девушек, крича, что к берегу подходит лодка. На веслах сидел Цапля, один из болотных жителей: он знал заклинание, позволяющее раздвинуть туманы и добраться до Авалона. А рядом с ним примостился незнакомец: судя по платью – монах с Инис Витрина. Верховная жрица не успела еще и слова вымолвить, а все, кто оказался в пределах слышимости, уже неслись сломя голову вниз к воде, чтобы посмотреть на гостя своими глазами.

Лодка ткнулась в илистый берег; монах остался сидеть на корме – глаза его были завязаны, – а лодочник прошлепал вброд по мелководью на сушу.

– Отец Фортунат! – воскликнула Вивиана. Ана одарила ее изумленным взглядом, но сейчас ей было не до расспросов.

– Цапля, почему ты привез сюда чужака без моего дозволения?

Голос Верховной жрицы хлестнул болотного жителя словно плетью: бедняга рухнул на колени и низко поклонился, уткнувшись лбом в грязь. Монах поворачивал голову туда-сюда, словно мог видеть ушами. Руки у него не были связаны, но убрать повязку с глаз он не пытался.

– Владычица, я привез его сюда, чтобы он замолвил за меня слово! Люди-волки… – Он потряс головой и умолк на полуслове, дрожа как осиновый лист.

– Это он про саксов, – пояснил Фортунат. – Саксы разграбили Линдинис и пришли сюда. Деревня Цапли, та, что на южном берегу озера, объята пламенем. Его соплеменники укрылись в нашем аббатстве, но если саксы нагрянут туда, а, по-видимому, так и выйдет, мы не сможем им противостоять.

Не вини этого человека, это я надумал поехать к тебе. Мы, монахи аббатства, готовы принять мученическую кончину во имя нашей веры, но ведь несправедливо, что гибнут невинные люди, в том числе женщины и малые дети! Мы пытались обратить их, но они упрямо держатся старых богов, не доверяя новым. Не вижу, какие силы могли бы защитить их, если не силы Авалона.

– Странный ты монах, если и впрямь в это веришь! – воскликнула Верховная жрица.

– Это тот самый отец Фортунат, который способен видеть фэйри и снискал их благоволение, – подсказала Вивиана.

Монах повернул голову в ее сторону и заулыбался:

– Так это ты, моя дева-фэйри? Рад узнать, что ты благополучно возвратилась домой.

– Я выслушала твою просьбу, но такие решения требуют обдумывания, – отозвалась Ана. – Тебе придется подождать, пока я созову совет и мы посовещаемся промеж себя. Пусть Цапля отвезет тебя обратно. Если мы решим прийти к вам на помощь, провожатые нам не понадобятся – мы дорогу и так знаем!

Жрицы совещались в зале собраний до глубокой ночи.

– Со времен Караузия Авалон остается сокрытым, – доказывала Елена. – Я слыхала, что до того Верховная жрица порою вмешивалась в события внешнего мира – и добром это не заканчивалось. Не думаю, что нам стоит менять правила, которые до сих пор были только во благо.

Один из друидов рьяно закивал.

– Верно, верно! И сдается мне, это страшное нападение лишний раз подтверждает, как мы были правы, отгородившись от мира.

– А саксы, между прочим, язычники, – напомнил Нектан. – Они, пожалуй, окажут нам добрую услугу – очистят страну от христиан, которые обзывают нашу Богиню демонессой и всех нас готовы изничтожить как дьяволопоклонников!

– Так они ж не только христиан убивают! – возразила Юлия. – Если они перережут всех болотных жителей, кто станет переправлять нас на лодках туда и обратно, когда нам понадобится побывать во внешнем мире?

– Стыд нам и позор, если мы бросим в беде тех, кто верой-правдой служил нам столько лет, – вмешался один из друидов помоложе.

– Да и христиане аббатства совсем не такие, – робко вмешалась Мандуя. – Разве сама матушка Кейлин не привечала основателя их обители?

– Так когда же нам и пустить в ход нашу силу, если не сейчас? – вопросил молодой друид. – Зачем вообще постигать магию, если не для того, чтобы прибегнуть к ней в час нужды?

– Нам должно дожидаться Избавителя, обещанного богами, – промолвила Елена. – Он возьмет в руки Меч и прогонит этих разбойников с нашей земли!

– Да родится он поскорее! – выдохнула Мандуя.

Спорщики униматься и не думали. Вивиана, не в силах долее сдерживать раздражения, вышла из зала. Отец Фортунат просто пожелал ей добра, но так вот просто взять и вычеркнуть его из памяти девушка не могла. Если среди христиан есть и такие, уж верно, не все они фанатики! Кроме того, Вивиана знала, что Авалон и Инис Витрин до сих пор связаны друг с другом. Жрицы могут сколько угодно бахвалиться, что Авалон-де неуязвим, но если Инис Витрин уничтожить, как это скажется на Авалоне?

Вивиана шла, не разбирая дороги, но ноги сами вывели ее к святилищу, где хранились Сокровища. В последние дни это с нею случалось то и дело. Как Хранительница она имела право приходить и уходить по желанию своему, и стоявший на страже друид посторонился, пропуская ее внутрь.

«Зачем тут вообще выставлять стражу?» – дивилась она про себя, глядя, как призрачное мерцание силы струится сквозь полотно, прикрывающее святыни. Да, она воспользовалась Граалем, чтобы благословить землю, но Авалон и без того свят. Это внешний мир нуждается в благословении. Никто не брал в руки этот Меч со времен Гавена; а когда в последний раз использовалось Блюдо или Копье, Вивиана и вовсе не знала. Для кого их сберегают-то?

Словно почувствовав ее мысли, Грааль засиял ярче. «Он хочет этого, – потрясенно подумала Вивиана. – Он хочет проявить себя в мире!»

Девушка напрягла память, вспоминая последние несколько дней. Хотя за несколько недель до равноденствия обрядовые ограничения смягчались, Вивиана уже привыкла к воздержанности в еде, а из-за сегодняшней суматохи ни крошки в рот не брала с полудня. Вдохнув поглубже, она шагнула к Граалю.

– Что ты делаешь? – В дверном проеме стоял Талиесин; в глазах его читался страх. – Ты же не готовилась, не проводилось никакой церемонии…

– Что до́лжно. Вы все никак не придете к согласию, но я вижу только крайнюю нужду – и чувствую, что Грааль желает ответить. Ты станешь отрицать, что я в своем праве?

– Ты в своем праве. Ты – Хранительница, – неохотно подтвердил Талиесин. – Но если ты неверно поняла его волю, Грааль испепелит тебя…

– Я подвергаю опасности свою собственную жизнь, и здесь я тоже в своем праве… – мягко произнесла она. Лицо барда преобразилось на глазах: черты человека несовершенного, способного ошибаться, преисполнились нового величия – как это прежде случалось во время священных ритуалов и в некоторые иные часы.

– Как ты попадешь на остров внешнего мира?

– Если судьбе угодно, чтобы я туда отправилась, уж верно, Грааль обладает силой указать мне путь.

Талиесин склонил голову.

– Все так. Ступай к источнику, обойди его трижды, думая о том месте, куда тебе хотелось бы попасть, и, когда дойдешь до конца третьего круга, окажешься там. Я не могу запретить тебе, но я отправлюсь за тобой следом, если позволишь, чтобы присмотреть за тобой…

Вивиана кивнула; а в следующий миг торжествующее ликование вытеснило все повседневные мысли: девушка взяла в руки Грааль.

Талиесин понимал, что Силы Авалона сохранили свои тайны, ведь Дева, уносящая Грааль из сокровищницы, была уже не Вивианой. Однако сам он сознавал происходящее в достаточной мере: на пути между мирами его захлестывал благоговейный страх. Но вот благоуханные сумерки Авалона сменились запахом гари, и ночная песня сверчков – криками и стонами умирающих.

Воины Белого Дракона напали на Инис Витрин. Несколько окраинных домов уже полыхали огнем. Смуглые жители болот пытались защищать обитель, но саксы расшвыривали их словно малых детей. От скитов, обступивших древнюю церковку, люди с боем отступали через сады монахов и через хлева и сараи, построенные ниже источника.

Дева застыла, глядя сверху вниз на происходящее. Грааль, все еще прикрытый белым полотном, она прижимала к груди; все ее тело словно бы мерцало и переливалось. Из глубин колодезного домика, словно отражение, полыхнул алый отсвет. Но вот кто-то заметил девушку и громко завопил: «Сокровище!» Болотные жители подались назад, но саксы, услыхав заветное слово, кинулись к ней, завывая, словно волки, взявшие след.

Саксы пришли с огнем и мечом. Это только справедливо, если отпор им даст сила Воды, – подумал про себя Талиесин. От душераздирающих воплей его бросало в дрожь, но он твердо, как скала, стоял за спиною Девы, а та спокойно и безмятежно глядела прямо перед собою. И тут – когда бард уже различал отблески пламени на оскаленных зубах вырвавшегося вперед сакса, она сдернула покров с Грааля.

– О, кровавые убийцы, узрите кровь Матери своей! – воскликнула она голосом звонким и чистым и медленно вылила воду, зачерпнутую из источника на Авалоне. – О, алчные души, вот вам сокровище, коего так желали вы – придите же ко Мне!

Талиесину померещилось, будто навстречу саксам хлынула река Света – такая ослепительно-яркая, что он поневоле зажмурился. А саксы, по-видимому, разом ослепли – спотыкаясь, они заметались туда-сюда, крича что-то о сгустившейся тьме. И поток воды захлестнул и поглотил их, и они утонули все до единого.

В последующие дни об этом событии чего только не рассказывали – причем каждый видел что-то свое. Монахи клялись, что им явился сам святой Иосиф – и в руке его огнем пылал фиал с кровью Христа, кою он некогда принес с собою в Британию. Уцелевшие саксы уверяли, будто им явилась сама великая королева Преисподней – за миг до того, как река, опоясывающая мир, вышла из берегов и затопила их. А болотные жители, загадочно улыбаясь, толковали промеж себя о богине священного источника, что снова пришла им на помощь в час нужды.

Наверное, ближе всех к правде подошел Талиесин – когда сообщил Верховной жрице о том, что произошло: он ведь был достаточно мудр, чтобы понимать: слова человеческие способны лишь исказить истину, когда в мире случается нечто недоступное пониманию.

Сама Вивиана ничего рассказать не могла. В ее памяти остался только лучезарный миг торжества – да отец Фортунат через одного из болотных жителей прислал ей венок из эльфийских цветов.