Владычица Авалона расхаживала по саду над священным источником. Твердые зеленые яблочки на ветвях только-только тронул румянец. Они – словно юные послушницы, устроившиеся у ног Талиесина, подумала Ана – маленькие, неспелые, ну да со временем созреют. Под деревьями слышались девичьи голоса – и звучная речь барда. Владычица облеклась в чары, делающие ее незримой для всех глаз, и подошла ближе.

– Четыре Сокровища хранятся на Авалоне с тех пор, как в землю эту пришли римляне, – говорил бард. – Знаете ли вы, что это за Сокровища и почему они священны?

Четыре послушницы сидели рядышком на траве и внимательно слушали; стриженые головки склонились друг к другу – светлая, рыжая, темная, русая. Девочкам по обычаю обрезали волосы на лето удобства ради. Вивиана бурно протестовала: своими волосами, густыми и глянцевитыми, как конская грива, она гордилась как главным своим достоинством. Но если девочка и плакала, то только наедине сама с собою.

Светловолосая послушница, Роуан, подняла руку.

– Одно из Сокровищ – это Меч Таинств, верно? Тот самый клинок, что принадлежал Гавену, королю древности?

– Да, Гавен сражался этим мечом, но на самом-то деле клинок гораздо древнее и был откован из звездного металла… – Голос барда зазвучал торжественно и распевно: Талиесин принялся пересказывать старинную легенду.

Вивиана восторженно внимала. Ана подумывала, не сказать ли дочери, что волосы ей остригли отнюдь не в наказание. Но ведь Владычица Авалона не объясняет своих поступков! Как бы то ни было, нежничать с дочерью она не станет – потворство ребенку только во вред. У Аны захватило дух: перед ее внутренним взором возникло бледное личико Анары под водой, с запутавшимися в водорослях волосами – и наложилось на лицо Вивианы. Владычица в который раз повторила себе: Анара погибла, потому что была слишком слаба и безвольна. Придется Вивиане потерпеть – пусть закаляет характер, ради собственного же блага.

– А каковы же остальные Сокровища? – спросил Талиесин.

– Кажется, есть еще Копье, – промолвила Фианна. В ее волосах цвета осени играло солнце.

– И Блюдо, – подсказала Нелла, тряхнув пышной копной русых кудряшек. Она уже сравнялась ростом с Вивианой, хотя годами была младше.

– И Чаша, – шепотом добавила Вивиана, – иные еще говорят, будто Чаша – это то же, что Котел Керидвен или Грааль, который Арианрод хранила в своем хрустальном святилище, изукрашенном жемчугами.

– Да, Грааль – все это, вместе взятое, ибо вмещает в себя и то, и другое: он есть и он содержит в себе священную воду источника. И однако ж, если вы взглянете на все эти святыни без должной подготовки, они, вероятно, вам покажутся ничем не лучше самого обычного меча, или копья, или блюда, или чаши – и это учит нас, что великая святость может быть заключена даже в вещах повседневных. А вот прикоснуться к ним – это дело другое, – бард покачал головой, – для человека неподготовленного прикоснуться к Таинствам – это верная смерть. Поэтому мы и сокрыли их здесь, на Авалоне.

– Где же? – встрепенулась Вивиана. Девочка так и впилась взглядом в рассказчика. Что ею движет? – задумалась ее мать. Любопытство, благоговение или жажда власти?

– А это – тоже одно из Таинств, – отозвался Талиесин. – Об этом знают только посвященные, призванные быть хранителями сих святынь.

Вивиана откинулась назад, полуприкрыв глаза, а бард между тем продолжал:

– Вам достаточно знать, что такое сии Сокровища и что они значат. Нас учат, будто Символ – ничто, а Реальность – все, и что реальность, заключенная в этих символах, – это четыре стихии, лежащие в основе всего сущего: Земля, Вода, Воздух и Огонь.

– Но не ты ли рассказывал нам, как важны символы? – возразила Вивиана. – Мы рассуждаем о четырех стихиях, но на самом-то деле понять их не способны. Символы – это то, что использует наш разум, дабы творить магию…

Талиесин улыбнулся девочке с особой теплотой, и у Аны вдруг защемило в груди. «Она слишком нетерпелива, – сказала себе Владычица. – Ее необходимо испытать!»

Вивиана поежилась, оглянулась – и, невзирая на чары, увидела стоящую рядом мать. Ана холодно воззрилась на нее; спустя мгновение Вивиана вспыхнула и отвела взгляд.

Тогда и Владычица повернулась к ней спиной и стремительно зашагала назад сквозь деревья. «Мне тридцать шестой год пошел, – думала она, – и лоно мое по-прежнему плодоносно. У меня могут родиться еще дочери. Но до тех пор эта девочка – мое единственное дитя и надежда Авалона».

Вивиана присела на корточках, потирая поясницу. Позади нее оттертые дочиста камни мощеной дорожки влажно поблескивали, а впереди ждали еще сухие. Колени ныли, руки покраснели и потрескались от воды. Отмытые камни, высыхая, ничем не отличались от тех, до которых очередь еще не дошла, что и неудивительно: дорожку драили уже в третий раз.

В первый раз необходимость в уборке и впрямь была: коровы ушли с пастбища и загадили дорожку. Поручить это дело Вивиане было только справедливо, ведь это она недоглядела за стадом.

Но намывать камни дважды и трижды нужды не было. Вивиана не боялась тяжелого труда – на хуторе приемного отца она лодырничать не привыкла – но много ли духовного смысла в том, чтобы переделывать работу, уже выполненную на совесть? Да и в том, чтобы скот пасти, если на то пошло – за коровами она и дома могла присматривать!

Ей упорно внушают, будто теперь ее дом – Авалон, угрюмо думала про себя девушка, макнув щетку в ведро и небрежно мазнув ею по следующему камню. Дом – это место, где тебя любят, где тебе рады… Владычица ясно дала понять, что призвала свою дочь на Авалон не из любви к ней, но в силу необходимости. И Вивиана в отместку выполняла все, что ей велели, угрюмо и безрадостно.

Все было бы не так плохо, если бы она изучала магию, говорила себе Вивиана, переходя к следующему камню. Но магия – это для старших. А младшим послушницам только детские байки перепадают да сомнительная честь прислуживать всей общине. А она даже сбежать не может! Порою кто-нибудь из девушек постарше сопровождал Владычицу в ее разъездах, но малолетки – ни ногой с Авалона! Если она попытается, она только заплутает в туманах и, чего доброго, утонет в болоте, так же, как и ее сестра.

Может, если попросить Талиесина, он увезет ее во внешний мир. Вивиане казалось, он ее любит. Но бард Владычице в рот смотрит – осмелится ли он навлечь на себя ее гнев ради девчонки, которая, чего доброго, ему даже не дочь? Вивиана прожила на Авалоне уже год и девять месяцев – и за все это время только один раз видела, как мать разгневалась не на шутку – это когда Ана узнала, что Верховный король отослал от себя законную супругу, воспитанницу Авалона, и женился на дочери Хенгеста-сакса. Поскольку истинный виновник находился в Лондинии и для Верховной жрицы оставался недосягаем, ярость Аны от нанесенного Авалону оскорбления не находила выхода, и воздух над островом искрил таким напряжением, что Вивиана, поднимая глаза к небу, удивлялась его синеве. По-видимому, именно это и имели в виду ее наставницы, говоря о том, что посвященная жрица должна уметь обуздывать свои чувства.

«Нужно просто запастись терпением, – говорила себе Вивиана, медленно продвигаясь вперед. – Время у меня есть. Когда я дорасту до посвящения и меня отправят за завесу туманов, я просто возьму да и уйду отсюда, только меня и видели…»

Солнце садилось, обращая облака в золотые стяги; все затихло – как это бывает, когда мир балансирует между ночью и днем. Вивиана поняла: надо бы поторопиться, чтобы закончить работу до вечерней трапезы. Да и вода в ведре почти закончилась. Девушка заставила себя подняться на ноги и зашагала вниз по тропе набрать еще. Ведро мерно позвякивало в ее руке.

Над колодезной шахтой возвышался древний каменный оголовок: открывали его только для некоторых церемоний. Вода утекала по желобку в Зеркальную заводь: жрицы смотрели в нее, желая узнать будущее; а уже оттуда лишнюю воду отводили к корыту, откуда ее и черпали для питья или для других целей – как, например, отмывание камней на мощеной дорожке.

Проходя мимо Зеркальной заводи, Вивиана невольно замешкалась. Учил же Талиесин, что важна реальность, а не символ; а реальность такова, что вода в корыте точно такая же, как и в заводи. Девушка опасливо огляделась по сторонам.

Время уходит, а вокруг – никого… Вивиана проворно шагнула в сторону и наклонилась зачерпнуть ведром воды.

Заводь полнилась огнем.

Ведро выскользнуло у девушки из рук и с грохотом покатилось по камням, но Вивиана, опустившись на колени, неотрывно глядела на воду. Вцепившись в невысокое заграждение, она тихонько постанывала – в ужасе от того, что видит, но не в силах отвернуться.

В городе бушевал пожар. Алое пламя лизало стены домов, выстреливало золотыми языками, найдя себе новую поживу; столп черного дыма пятнал небо. На фоне слепящего зарева мельтешили черные фигуры: люди вытаскивали добро из пылающих домов. В первую минуту Вивиане показалось, что это хозяева пытаются спасать свое имущество – и тут блеснул меч. Какой-то человек рухнул наземь, из разрубленной шеи фонтаном забила кровь; его убийца расхохотался и швырнул отнятый у бедняги ларчик на одеяло, на котором уже громоздилась целая груда такого рода осколков чужих жизней.

Улицы были завалены трупами; в чердачном окне Вивиана заметила чье-то лицо с раззявленным в беззвучном крике ртом. Светловолосые варвары повсюду сеяли смерть. Видение отодвинулось вглубь, развернулось шире, охватывая не только город, но и окрестности; по выходящим из ворот дорогам бежали люди; одни везли свои пожитки на телегах, запряженных лошадьми или мулами; другие сами впрягались в телеги или тащили мешки и тюки или, хуже того, брели вперед с пустыми руками, глядя в никуда бессмысленным взглядом, отупевшие от пережитых ужасов.

Вивиана прочла на опрокинутом камне название «Вента», но вокруг города, сколько хватало глаз, простирались заболоченные равнины: значит, это не Вента силуров. По всему судя, видела она столицу древних владений иценов, что лежат далеко на востоке. Сознание упрямо цеплялось за эти расчеты, всеми силами пытаясь отдалиться от увиденного.

Но видение ее не отпускало. Вивиана видела огромный город Камулодун и его ворота, объятые пламенем, и множество других римских городов, разрушенных и охваченных пожаром. Саксонские тараны сокрушали стены и башни. По опустевшим улицам по-хозяйски расхаживали банды мародеров, во́роны отскакивали от них в сторону – и улетали попировать всласть среди непогребенных тел. Шелудивый пес, победно ухмыляясь, протрусил через форум, таща в зубах отрубленную человечью руку.

Сельскую глубинку разор и разгром затронули меньше, но ужас, проносясь на черных крылах, вымел землю подчистую. Хозяева отдельно стоящих вилл закапывали в землю серебро и уходили на запад, топча хлеб на корню. Казалось, весь мир обратился в бегство пред натиском саксонских волков.

Огонь и кровь растекались по Британии алыми ручьями; глаза Вивианы наполнились слезами, она зарыдала – но отвести взгляд по-прежнему не могла. Постепенно она осознала, что кто-то говорит, обращаясь к ней – говорит уже давно:

– Дыши глубже… Вот так, хорошо… То, что тебе явлено, оно далеко, оно не может причинить тебе вред… Вдыхай и выдыхай, успокаивайся и расскажи мне, что ты видишь…

Вивиана судорожно, с перерывами, выдохнула, вдохнула уже спокойнее, сморгнула слезы. Видение по-прежнему удерживало ее в своей власти, но теперь девушке казалось, будто это всего лишь череда картинок во сне. Ее сознание парило где-то вне тела; она отстраненно сознавала, что кто-то задает ей вопросы, а ее собственный голос на них отвечает.

– Я надеюсь, девочке верить можно? Она ведь не склонна впадать в истерику или выдумывать всякую небывальщину, чтобы привлечь к себе внимание? – уточнил старый Нектан, архидруид и глава друидов Авалона.

Ана сардонически улыбнулась.

– Даже не пытайся утешать себя мыслью, что я выгораживаю свою дочь. Жрицы тебе подтвердят, что я ей никаких поблажек не делаю – я бы ее своими руками убила, если бы считала, что она надругалась над Таинствами. Но что смысла придумывать такую байку, если тебя никто не слышит? Вивиана была совсем одна – пока ее подруга не забеспокоилась, что та не пришла к ужину, и не пошла ее искать. К тому времени, как позвали меня, она пребывала в глубоком трансе, и, полагаю, даже ты признаешь, что я способна отличить истинное видение от притворства и лицедейства.

– В глубоком трансе, – эхом повторил Талиесин. – Но она же еще не обучена!

– Верно. И мне потребовались все мои силы, чтобы вывести ее из этого транса!

– И после такого ты продолжала ее расспрашивать? – удивился бард.

– Когда Богиня посылает видение такой силы и так внезапно, с ним нельзя не считаться. Мы не можем закрыть глаза на предостережение, – отозвалась Владычица, подавляя собственную тревогу. – Как бы то ни было, сделанного не воротишь. Все, что мы можем – это вызнать как можно больше, а потом уже оказать девочке необходимую помощь…

– Она поправится? – спросил Талиесин. Он был бледен как полотно; Ана нахмурилась. Она и не догадывалась, как сильно бард привязался к девочке.

– Вивиана сейчас отдыхает. Не думаю, что есть причины для беспокойства: она у нас двужильной породы – есть в кого! – сухо отозвалась Ана. – Проснется она совсем разбитая, но если чего и вспомнит, то смутно, словно давний сон.

Нектан откашлялся.

– Хорошо же. Если видение истинно, что нам нужно делать?

– Первое, что следовало сделать – и что я уже сделала! – это послать гонца к Вортигерну. Сейчас лето в разгаре, а девочка видела поля в пору жатвы. Если предупредить короля сейчас, у него будет немного времени подготовиться.

– Если он нашим предупреждением воспользуется, – с сомнением откликнулась Юлия, одна из старших жриц. – Но эта саксонская ведьма крепко держит его за… – Поймав на себе взгляд Аны, жрица умолкла на полуслове.

– Даже если Вортигерн выступит против Хенгеста вместе со всей своей дружиной, он ничего не добьется, – быстро вмешался Талиесин. – Что там, говоришь, за слова выкрикнула Вивиана в самом конце?

– «Орлы улетели навсегда. Днесь пробуждается Белый Дракон – и пожирает землю…» – прошептала Ана, дрожа.

– Этой беды мы и боялись, – тяжко вздохнул молодой друид по имени Таленос. – Близок рок, который мы так надеялись отвратить!

– И что же ты предлагаешь – ну, кроме как стенать и бить себя в грудь под стать христианам? – ядовито осведомилась Ана. Да, все так плохо, как он говорит, и даже хуже, подумала она про себя, вспоминая ужас в словах Вивианы – с тех пор, как Верховная жрица их услышала, ей кусок в горло не шел. Но нельзя, чтобы другие видели, как она напугана.

– А что мы можем поделать? – откликнулась Елена, старшая из жриц. – Авалон отделен от мира: здесь наше тайное прибежище, и со времен Караузия оно сокрыто от всех чужих глаз. Подождем, пока пожары вокруг нас не догорят сами собою. По крайней мере, мы тут в безопасности… – Под презрительными взглядами остальных она смешалась и умолкла.

– Будем молить Богиню о помощи, – подсказала Юлия.

– Этого недостаточно, – покачал головой Талиесин. – Если король не может или не хочет пожертвовать собою ради своего народа, значит, это должен сделать мерлин Британии.

– Но у нас нет… – начал было Нектан. Его румяные щеки разом побледнели. Ана, у которой сердце заныло от мучительной тревоги – она-то сразу догадалась, куда клонит Талиесин! – не могла не усмехнуться с горечью, видя, как перепугался старый жрец при одной только мысли о том, что роль эта достанется ему.

– …нет мерлина, – докончил Талиесин. – И нету жреца, достойного носить этот титул, – нету с тех пор, как римляне впервые вторглись в Британию: тогда мерлин умер, чтобы Карактак мог продолжать борьбу.

– Мерлин – один из великих учителей, светозарная душа; ради того, чтобы по-прежнему опекать и оберегать нас, он отказался вознестись за пределы этой сферы, – объяснил Нектан, снова усаживаясь на скамью. – Новое воплощение ослабит его силу. Мы можем молить его вразумить нас и наставить, но не должны просить, чтобы он опять явился к нам во плоти.

– Даже если другого способа спастись нет? – спросил Талиесин. – Если он такой просветленный, он сам решит, согласиться или отказаться. Но он, конечно же, не явится, пока мы не попросим!

Юлия подалась вперед.

– Во времена Карактака это не сработало. Король, ради которого мерлин принял смерть, был захвачен в плен, и римляне перебили друидов священного острова.

Нектан покивал.

– И хотя тогда это казалось великим бедствием, завоеватели-римляне – тот самый народ, гибель которого мы оплакиваем сейчас! Как знать, может, настанет день, когда и с саксами мы будем жить в мире и согласии, как до сих пор жили с Римом!

Все глаза устремились на него, и Нектан, в свою очередь, замолчал.

Римляне, подумала Ана, умели не только воевать – они несли цивилизацию. А саксы немногим лучше диких лесных волков.

– Даже если бы мерлин родился завтра, к тому времени, как он повзрослеет, будет уже слишком поздно, – вслух произнесла она.

– Но я слыхал, есть и другой способ, – негромко возразил Талиесин. – Это когда кто-то из ныне живущих открывает свою душу, дабы впустить Другого…

– Нет! – Голос ее, исполненный страха, хлестнул собеседника, словно плетью. – Именем Богини я запрещаю! Мне не нужен мерлин – мне нужен ты, ты сам, здесь, рядом! – Ана глядела на него, глаза в глаза, призывая на помощь всю свою силу, не давая опустить взгляд: мучительное противостояние грозило затянуться до бесконечности – но вот наконец геройский пыл в серых глазах барда угас.

– Владычица Авалона изрекла свою волю: я повинуюсь, – прошептал он. – Но скажу тебе вот что. – Талиесин посмотрел ей прямо в лицо. – В итоге итогов без жертвы не обойтись.

Вивиана лежала в своей постели в Доме дев и глядела, как танцуют пылинки в последних солнечных лучах, пробившихся в зазор между дверным проемом и пологом. Она чувствовала себя совершенно разбитой и измочаленной – внутри и снаружи. Старшие жрицы объяснили ей: это потому, что к видению она не была подготовлена. Ее тело напряглось каждой своей клеточкой, сопротивляясь вторжению, мышцы давили друг на друга: оставалось только удивляться, что она костей не переломала. Разум ее перетянуло в ту, другую реальность. Если бы мать не открыла собственный разум и не отыскала ее, Вивиана могла бы погибнуть.

Больше всего Вивиана дивилась тому, что ее мать согласилась подвергнуться такой опасности и что ее собственный дух без страха отозвался на прикосновение Аны. Надо думать, Владычице просто хотелось узнать, что говорилось в видении, подсказывал Вивиане вечно сомневающийся внутренний голос. И однако ж было в мыслях Аны нечто такое, что разум ее дочери, по всей видимости, сразу же признал. Наверное, они с матерью похожи друг на друга куда больше, нежели та или другая готовы признать. Видимо, поэтому они с матерью и не ладят, с улыбкой подумала Вивиана.

Но Владычица Авалона обладала всеми нужными навыками, умениями и опытом. Возможно, Вивиана унаследовала таланты своей матери и даже больше, но до тех пор, пока она не научится ими пользоваться, она представляет опасность как для себя самой, так и для окружающих.

Пережитый опыт отрезвил ее куда действеннее, нежели любое наказание, которое сочла бы нужным наложить на нее мать. Вивиана с неохотой признавала, что сама виновата в случившемся. Да, после ее приезда на Авалон ударили лютые морозы – зима выдалась одной из самых суровых за всю историю; на Самайн лед был не лед, а одно название, но к середине зимы озеро замерзло, и болотные жители привозили жрицам съестные припасы на санях через сугробы и заносы. В ту пору жрецы и жрицы были слишком озабочены тем, чтобы выжить, и об обучении почти не думали. Но с тех пор Вивиана все делала без души, словно отбывая тягостную повинность; казалось, она бросает матери вызов: ну же, попробуй, заставь меня учиться!

Дверной полог сдвинулся, и по спальне поплыл аппетитный запах – у Вивианы аж слюнки потекли. Между кроватями прошла Роуан – и с улыбкой поставила на скамью накрытый поднос.

– Ты проспала всю ночь и весь день. То-то проголодалась небось!

– Еще бы, – отозвалась Вивиана и, морщась от боли, приподнялась на локте. Роуан сдернула тряпицу, и Вивиана жадно зачерпнула ложкой из дымящейся миски с тушеными овощами. Там попадались даже кусочки мяса, что несказанно удивило девушку, ведь будущие жрицы, проходя обучение, ели легкую, щадящую пищу, чтобы очистить тело и обострить чуткость и восприимчивость. По-видимому, старшие решили, что прямо сейчас обостренная чувствительность ей ни к чему.

Но, несмотря на голод, девушка обнаружила, что больше половины миски съесть не в силах – желудок не принимает. Она со вздохом откинулась обратно на постель.

– Поспишь еще? – спросила Роуан. – Надо сказать, выглядишь ты – как будто тебя палками молотили.

– Примерно так я себя и чувствую; очень хочется отдохнуть – но боюсь, опять кошмары приснятся.

Роуан с жадным любопытством уставилась на товарку и наклонилась ближе.

– Старшие говорят, ты какую-то напасть увидела, но объяснять отказываются. А что это было? Что тебе открылось-то?

Глядя на Роуан снизу вверх, Вивиана содрогнулась всем телом: даже такой простой вопрос воскресил в памяти пережитые ужасы. За дверью послышались голоса, и Роуан поспешно выпрямилась. Вивиана облегченно выдохнула: откинув полог, в спальню вошла Владычица Авалона.

– Вижу, о тебе хорошо заботятся, – сдержанно проговорила Ана. Роуан почтительно поклонилась Владычице – и от греха подальше убежала прочь.

– Спасибо… что вернула меня обратно, – проговорила Вивиана. Повисла неловкая тишина, но девушке показалось, что щеки матери зарумянились чуть ярче обычного.

– Мать из меня… не ахти какая, – с трудом выговорила наконец Ана, – но, возможно, оно и к лучшему, ведь я вынуждена ставить обязанности жрицы на первое место, а обязанности матери – на второе. Как жрица я бы поступила точно так же. Но я рада видеть, что ты идешь на поправку.

Вивиана заморгала. Это, конечно, не бог весть что – уж конечно, не такие слова мечтала она в детстве услышать от матери. Но прямо сейчас Ана отнеслась к ней добрее, нежели за все те два года, что девочка пробыла на Авалоне. Дерзнет ли она попросить о большем – о сущей малости?

– Мне уже лучше, но я боюсь засыпать… Если бы Талиесин поиграл на арфе, его музыка навеяла бы мне хорошие сновидения.

В первое мгновение Владычица, похоже, рассердилась. Но тут в голову ей пришла какая-то новая мысль – и она кивнула.

Когда ближе к ночи бард явился к изголовью больной, он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Вивиана спросила, что случилось, но тот только улыбнулся и сказал, что ей и без того изрядно досталось, для одного-то дня; нагружать ее еще и своими неприятностями он не станет. А в музыке, что рождалась под его пальцами в блестящих струнах арфы, печаль не звучала; в ту ночь Вивиана спала крепко, без сновидений.

Следующий же год подтвердил истинность пророчества Вивианы. Это придало ей веса в глазах прочих жриц, но девушка куда охотнее сносила бы их презрение, ведь с наступлением поры урожая стали приходить известия – хуже не придумаешь, пусть Авалон и отделяло от места событий изрядное расстояние. Сакс Хенгест, жалуясь, что Вортигерн не выплатил обещанных денег, обрушился на города Британии огнем и мечом. За несколько коротких месяцев все южные и восточные области были разорены, а западные земли наводнили беженцы.

Саксов было великое множество, и все-таки недостаточно, чтобы занять весь остров. Кантием владел Хенгест; владения триновантов к северу от реки Тамезис стали охотничьими угодьями восточных саксов, а их союзники-англы прочно утвердились в землях иценов. В иных краях хозяйничали разбойники: они совершали набеги и снова откатывались назад. Но бриттские беженцы в дома свои не возвращались, ведь как зарабатывать себе на жизнь, если не осталось рынков, на которых можно продать свой урожай и свои изделия? Завоеванные земли были что язва на теле Британии, а пограничные с ними области омертвели еще до того, как недуг затронул и их.

Дальше к западу жизнь текла более или менее своим чередом – но страх давал о себе знать. На Авалоне, отрезанном от мира, жрицы жили в безопасности – но можно ли наслаждаться покоем и миром, если повсюду вокруг гибнут люди и горят города? Время от времени болотные жители находили среди топей заплутавших беженцев. Христиане обретали приют у монахов на их острове, но кое-кто добрался и до Авалона.

Верховный король, невзирая на жену-саксонку, сложа руки не сидел. Мало-помалу распространялись слухи о том, как Вортигерн оборонил Лондиний и как его сыновья пытаются объединить людей, и сплотить силы, и отобрать захваченные британские земли обратно, ища поддержки в краях, войной не затронутых.

Весной следующего года, когда Вивиане исполнилось семнадцать, сквозь туманы пришел один из болотных жителей с неожиданным посланием. Сын Верховного короля явился просить о помощи Авалон.

В Доме дев послушницы жались друг к другу и кутались в одеяла: стояла ранняя весна, и было еще очень зябко.

– Так ты его своими глазами видела? – шептала маленькая Мандуя, приехавшая на Авалон только прошлым летом. – Он красавчик, да?

Мандуя была совсем юна, но развита не по летам; Вивиана подумала про себя, что долго та на Авалоне не задержится и жрицей вряд ли станет. Но, с другой стороны, сама она до сих пор ходит в послушницах, и хотя ростом не вышла, годами старше их всех. Из всех тех, кого Вивиана застала в Доме дев по приезде, сейчас оставалась только ее подруга Роуан.

– Все принцы хороши собой, и все принцессы писаные красавицы, – расхохоталась Роуан. – Работа у них такая.

– Он ведь был женат на твоей сестре, так? – спросила Клавдия. Беженка из Кантия, она происходила из хорошей семьи; впрочем, теперь она об этом предпочитала не вспоминать. Вивиана покачала головой.

– Моя сестра Идрис вышла замуж за Категирна, старшего сына Вортигерна. А это – младший, Вортимер. – Она видела гостя мельком, когда он только прибыл: худощавый, темноволосый, под стать ей самой, но выше ростом. Слишком молод для ратных подвигов – совсем еще мальчишка! Во всяком случае, так подумалось Вивиане – пока она не заглянула в его глаза.

Деревянная зимняя дверь в дальнем конце зала распахнулась, все головы повернулись на звук.

– Вивиана, – донесся голос одной из старших жриц, – тебя мать зовет. Поспеши – и надень церемониальное платье.

Вивиана встала, недоумевая, что бы это значило. Пять пар круглых от удивления глаз неотрывно наблюдали за нею, пока она облекалась в плащ, но ни одна из послушниц не отважилась произнести ни слова. А вернется ли она по-прежнему девушкой? – гадала про себя Вивиана. Она слыхала о магическом обряде, для которого требуется такая жертва. Она неуютно поежилась; но по крайней мере, если такое случится, им придется, хочешь не хочешь, посвятить ее в жрицы.

Владычица, уже облаченная в багряные одежды Матери, ждала в Большом доме вместе с прочими. Седовласая Елена, вся в черном, явно была выбрана на роль Старухи. В черном был и Нектан; алый наряд Талиесина ослеплял великолепием. Но белое платье Вивианы затмевало всех и вся. «Да мы же принца ждем», – вдруг осенило ее.

Вивиана ничего не услышала – но Ана обернулась и велела ей опустить покрывало. Вошел принц Вортимер, дрожа от холода в белой шерстяной тунике, одолженной у одного из друидов помладше. Он поклонился, не сводя взгляда с Владычицы Авалона.

«Боишься? Вот и правильно!» – улыбнулась под покрывалом Вивиана. Не говоря ни слова, Владычица повела их прочь из чертога. Уже шагая вверх по тропе к вершине Тора, девушка поняла, что ей тоже страшно.

Нынче ночью луна была еще совсем юна, ее лучезарный лук выгибался на запад; мир клонился к полуночи. «Она похожа на меня», – подумала Вивиана, завороженно глядя ввысь. Девушка поежилась; факелы, установленные по обе стороны от алтаря, струили мерцающий, неверный свет, но тепла не давали. Вивиана вдохнула поглубже, как ее учили, приказывая телу пренебречь стылой прохладой.

– Вортимер, сын Вортигерна, – Владычица говорила совсем тихо, но голос ее гулко разносился по всему кругу, – зачем ты пришел сюда?

Остальные двое жрецов вышли вперед, сопровождая принца, так, что он встал лицом к лицу с Владычицей по разные стороны алтарного камня. Со своего места за плечом матери Вивиана видела, как глаза его потрясенно расширились: он видел перед собою не невысокую смуглую женщину по имени Ана, но статную и величавую Верховную жрицу Авалона.

Вортимер судорожно сглотнул, но когда он заговорил, голос его почти не дрожал.

– Я пришел ради Британии. Хищные волки рвут ее тело, а христианские священники в бессилии своем твердят, что это наказание, посланное нам за грехи наши. Но в чем грешны малые дети, гибнущие в пожарах, или младенец, голову которого расшибли о камни? Я видел все эти злодеяния своими глазами, о Владычица, и в сердце моем пылает жажда мести. Я взываю к древним богам, к исконным защитникам моего народа, прося о помощи!

– Ты хорошо говоришь, но дары богов просто так не даются, – отвечала Верховная жрица. – Мы служим Великой Богине, она безымянна, и однако ж имен ее не счесть; она лишена формы, и однако ж с тысячью лиц. Если ты пришел посвятить свою жизнь служению Ей, может статься, Она и услышит твой зов.

– Моя мать воспитывалась здесь, на священном острове, и научила меня любить древние обычаи. Я готов отдать все, что потребуется, дабы заручиться благоволением Авалона.

– И даже жизнь? – Вперед вышла Елена. Вортимер снова сглотнул, но кивнул. Старуха рассмеялась сухим как прах смехом. – Однажды от тебя могут потребовать твою кровь, но еще не сегодня…

Настал черед Вивианы.

– Не кровь твою потребую я от тебя, но твою душу, – тихо произнесла она.

Вортимер обернулся к ней: горящий взгляд юноши едва не прожигал ее покрывало.

– Душа моя принадлежит тебе… – Он внезапно сморгнул. – Она всегда принадлежала тебе. Я помню… я уже приносил сию жертву прежде.

– Вручить должно и тело, и дух, – сурово произнесла Ана. – Если ты и впрямь того желаешь, алтарь ждет тебя.

Вортимер сбросил белую тунику и, нагой и дрожащий, простерся навзничь на холодном алтарном камне. «Невзирая на мои слова, он думает, мы собираемся его убить», – подумала про себя Вивиана. Сейчас юноша казался едва ли не малолетним подростком: Вивиана решила, что он старше ее всего-то на год-другой.

Елена и Нектан встали со стороны севера и юга, Вивиана заняла место на востоке, Талиесин – на западе. Тихо напевая, Верховная жрица подошла к краю круга и, повернувшись посолонь, заскользила в танце промеж камней, петляя туда-сюда, то внутрь, то наружу. Один раз, и дважды, и трижды обошла она круг; когда же она проплывала мимо Вивианы, сознание девушки туманилось: иным, измененным взглядом она видела, как мерцающий проблеск пронизывает стоячие камни, которые словно бы повисают в воздухе. Закончив, Верховная жрица вернулась в центр круга.

Вивиана выпрямилась в полный рост, встала поустойчивее, мысленно потянулась к небу – и принялась заклинать древними, тайными именами стихии, охраняющие Восточные врата. Каменный круг наполнился благоуханием яблоневого цвета.

Гулко разнесся голос старой Елены: внутри круга разлился южный зной. Затем музыкальный голос Талиесина обратился к западу, и Вивиану подхватил поток силы. Лишь когда моление Нектана призвало хранителей севера, Вивиана снова почувствовала себя на твердой земле. Но каменное кольцо, в которое она возвратилась, больше не было частью мира – во всяком случае, не всецело. Даже Вортимер перестал дрожать: в кругу заметно потеплело.

Ана откупорила стеклянный фиал, висевший у нее на поясе; в воздухе разлился тяжелый, густой аромат благовонного масла. Елена нанесла масло на кончики пальцев, наклонилась к стопам Вортимера и начертала на них знак силы.

– Связую тебя со священной землею, – прошептала она. – В жизни и в смерти ты принадлежишь этой стране.

Верховная жрица в свой черед взяла масло и осторожно умастила его фаллос, напрягшийся под ее ладонью. Вортимер отчаянно покраснел.

– Я притязаю на твое семя жизни, дабы служил ты Госпоже всей своей силой.

Владычица передала фиал Вивиане, и та начертила третий знак на челе юноши. Она заморгала: в воспоминаниях об иной жизни возник образ светловолосого мужа с глазами синими, словно море, а затем – еще один юноша, почти мальчик: предплечья его только что украсили татуировками в виде драконов – символом королевской власти.

– Все твои мечты, и стремления, и священный дух внутри тебя я ныне посвящаю Ей… – негромко проговорила Вивиана и сама удивилась, как нежно и сладостно звучит ее голос. Может, в иных жизнях она его любила? Приподняв покрывало, она наклонилась и поцеловала юношу в губы – и на краткий миг увидела в его глазах отражение богини.

Вивиана отошла к матери и Елене: они стояли в изножье каменного ложа. Все трое соединили руки: голова у девушки закружилась, реальность сдвинулась – это отпала ее прежняя суть. Накатила паника, Вивиана задрожала крупной дрожью: ей доводилось видеть этот обряд прежде, а вот участвовать – никогда.

А в следующий миг ее сознание уступило место Иной сущности, которая сосредоточилась в трех фигурах, застывших в кругу, и однако ж три фигуры ее не вмещали, ибо Она объяла весь мир. Вивиана сознавала, что у Ее тройственной природы есть и другие лица, и однако ж она была Едина, пусть и вещала тремя парами губ, но один и тот же голос доносил Ее слова до распростертого на алтаре юноши.

– Ты, кто взыскует Богини и полагает, будто знает, о чем просит – узнай же теперь, что я никогда не буду такой, как ты ожидаешь, но всегда иной, и всегда – чем-то бо́льшим…

Вортимер поднялся, выпрямился – и преклонил колена на алтаре. Какой он маленький и хрупкий!

– Ты вслушиваешься, надеясь услышать Мой голос, но Меня ты услышишь в тишине; ты жаждешь Моей любви, но когда ты обретешь ее, ты познаешь страх. Ты молишь Меня о победе, но власть Мою ты поймешь, только потерпев поражение. Зная все это, ты по-прежнему готов принести жертву? Ты вручаешь себя Мне?

– Ты – мое начало и исток… – Голос его дрогнул, но Вортимер продолжал: – Я только возвращаю Тебе то, что и без того принадлежит Тебе по праву… Я не ради себя прошу, но ради народа Британии. – При этих словах Вортимера сияние внутри круга разгорелось ярче.

– Я – Великая Мать всего живого, – донесся Ее ответ. – Детей у Меня великое множество. Ты полагаешь, будто какие-то деяния людские способны погубить эту землю или что ты можешь отторгнуться от Меня?

Вортимер склонил голову.

– У тебя благородное сердце, сын мой, посему на какое-то время ты обретешь желаемое. Я принимаю твое служение, как принимала прежде. Ты был некогда Священным Королем, был и императором. Ты снова встанешь на защиту Британии. Твоя рука свершит то, чего дано достичь одному человеку, но для полной победы над саксами время еще не пришло. В веках запомнят иное имя. Твои труды в этой жизни только подготовят почву… Ты согласен?

– Согласен, Госпожа – а как иначе? Я смиряюсь с Твоей волей, – тихо проговорил он.

– Тогда отдыхай; ты хорошо послужишь Мне, и я сдержу данное тебе обещание; а когда у Британии снова возникнет нужда, ты вернешься…

Лицо его просияло. Богиня наклонилась к нему, обвила его руками, когда же объятия Ее разомкнулись, он свернулся в клубок на алтарном камне и заснул как малое дитя.