На Британию обрушились небывалые холода. До Самайна оставалось еще десять дней, но последняя буря вытянула из земли все краски и одела инеем колеи и выбоины; стылый ветер пробирал до костей. Даже по прямым римским дорогам передвигаться было опасно: слишком скользко. Остров Мона, отделенный от большого острова узким проливом, сковало ледяное безмолвие. Островные жители такой чудно́й погоды давненько не видели.

То-то удивилась Вивиана, когда, выглянув из-за двери коровника, приметила, что на тропу, ведущую к хутору, свернул какой-то путник верхом на муле. Мул, высокий и костлявый, был забрызган грязью по самое брюхо, а сам всадник закутался в плащи и накидки так плотно, что из этого кокона торчали только ступни ног. Девочка заморгала: ей вдруг показалось, что гость ей хорошо знаком. Но откуда бы? Вивиана подхватила тяжелое ведро с молоком и зашагала к дому. Под маленькими ножками похрустывал ледок, затянувший лужицы на тропе.

– Па, там какой-то чужак явился…

Говор ее звучал распевно и мелодично, на северный лад, хоть родилась она в месте под названием Летняя страна. Сынишка Нейтена с Беток, которого она звала братом, как-то шепнул ей, что на самом-то деле она родом с острова под названием Авалон, который вообще не часть этого мира. Отец одернул мальчишку, и, на самом-то деле, наяву Вивиана в это не верила – ну какой остров может быть посреди твердой земли? Чушь, небывальщина! Но иногда во сне к ней возвращались воспоминания – и просыпалась она со странным ощущением утраты. Ее настоящая мать была Владычицей Авалона: это все, что девочка знала.

– Что еще за чужак? – Из-за угла дома появился Нейтен, ее отец, с охапкой хвороста в руках: он возвращался из дровяного сарая.

– Похож на кучу старых тряпок: замотался всем, чем попало, по самый нос, чтоб не замерзнуть; ну да и мы с тобой ничем не лучше! – Девочка усмехнулась отцу.

– Беги-ка в дом, девонька, пока молоко льдом не покрылось, – шутливо шуганул ее Нейтен.

Вивиана со смехом скрылась за дверью, а Нейтен остался снаружи, поджидая гостя. Девочка поставила ведро на пол, сбросила плащ и, заслышав голоса, насторожила уши. Беток, ее приемная мать, перестала помешивать в котелке и тоже прислушалась.

– Талиесин! Стало быть, это ты, – услышали они голос Нейтана. – Каким недобрым ветром тебя к нам занесло?

– Ветром с Авалона, которому недосуг ждать благоприятной погоды, – ответствовал голос на диво звучный и глубокий, даже несмотря на легкую хрипотцу с мороза.

– Сдается мне, ты проделал такой путь не затем, чтобы передать Вивиане от матери добрые пожелания по случаю Самайна! – донесся ответ Нейтена. – Но заходи, друг, заходи, пока в ледышку не превратился! Не хватало еще, чтоб потом говорили, будто лучший бард Британии замерз насмерть на моем крыльце! Нет-нет, ступай в дом, а я отведу твоего мула в коровник.

Дверь открылась, гость вошел внутрь. Он был высок и, как оказалось, изящен и строен. Вивиана попятилась назад: Талиесин принялся разматывать плащи и шарфы, мелкие льдинки разлетались во все стороны и таяли на отмытых добела камнях очага. Под бессчетными слоями теплой одежды обнаружилось белое шерстяное одеяние друида. Стало понятно, почему фигура его поначалу показалась такой несуразной и угловатой: гость снял с плеча арфу в чехле из тюленьей кожи и бережно поставил ее на пол. И с облегчением выпрямился.

Какие красивые у него руки, отметила про себя Вивиана; и волосы такие немыслимо светлые, не то золотые, не то серебряные, чуть редеющие на высоком лбу. Он до самой старости не изменится; впрочем, девочке он и показался глубоким стариком. Талиесин поймал на себе ее взгляд – и глаза барда изумленно расширились.

– Да ты ж еще дитя малое!

– Мне пятнадцатый год пошел, я уже до замужества доросла, – отпарировала она, с достоинством выпрямившись. Талиесин улыбнулся ей неожиданно ласково: девочка глазам своим не поверила.

– Ах да, конечно – я и позабыл, что ты вылитая мать, а она, по правде сказать, мне по плечо, несмотря на то что всем кажется высокой и статной.

Бард поклонился девочкиной приемной матери: возмущение и гнев в ее лице уже сменились тоскливой обреченностью.

– Благословение этому дому и его хозяйке, – негромко произнес он.

– И путнику, что почтил наш очаг, – отозвалась Беток, – хотя, сдается мне, не благословение ты нам принес.

– Вот и мне так думается, – подхватил Нейтен от порога.

Он повесил на крюк плащ; Беток налила в деревянную чашу сидра и поднесла ее гостю со словами:

– И все равно добро тебе пожаловать. Ужин скоро сготовится. – Она вернулась к котлу, побулькивающему над огнем, а Вивиана принялась расставлять резные миски.

– Итак, что у тебя за новости?

Вивиана, все еще с миской в руках, насторожила слух. Талиесин вздохнул.

– Дочь Владычицы, Анара, месяц назад умерла.

«Моя сестра», – подумала Вивиана, гадая про себя, полагается ли ей сокрушаться и грустить, – она ведь Анару совсем не помнила.

– Это не та, что вышла за сына Вортигерна? – вполголоса спросила Беток. Ее муж покачал головой.

– Нет, то была Идрис, но я слыхал, она тоже умерла – в родах. – Нейтен обернулся к гостю. – Мне страшно жаль… – Он выжидательно умолк, явно недоумевая, почему барду понадобилось ехать в такую даль, только чтобы сообщить эту горестную весть.

– Владычица Ана послала меня увезти Вивиану на Авалон… – промолвил Талиесин.

– Но мой дом здесь! – воскликнула Вивиана, переводя взгляд с отца на барда.

Талиесин посерьезнел.

– Знаю. Но ты нужна Владычице.

– Отец! Скажи ему, что никуда меня не отпустишь!

Талиесин озадаченно посмотрел на хозяина дома.

– Вы что, ей не сказали?

– Что такого мне не сказали? – Вивиана возвысила голос. – Что он имеет в виду?

Нейтен покраснел и отвел глаза.

– Что я не твой отец и не имею права удерживать тебя здесь: я так надеялся, что тебе о том знать не понадобится.

Вивиана стремительно обернулась к нему.

– Тогда чья же я дочь? Ты говоришь, ты мне не отец. А теперь скажешь, что и Владычица мне не мать?

– Да нет, как раз она-то тебе мать, – хмуро подтвердил Нейтен. – Она нам с Беток подарила этот дом, когда отдала тебя нам на воспитание, и пообещала, что земля навсегда останется нам и ты будешь нашей дочкой, разве что по какой-то несчастливой случайности обе твои сестры умрут, не произведя на свет ребенка женского пола. Если скончалась старшая, которую она держала при себе и воспитывала как жрицу, выходит, ты ее единственная наследница.

От лица Вивианы отхлынули все краски.

– А если я скажу, что не хочу ехать – это ничего не изменит?

– Нужды Авалона важнее наших желаний, – мягко отозвался Талиесин. – Вивиана, прости.

Девочка гордо выпрямилась, сдерживая слезы.

– Тогда я тебя не виню. Когда нам отправляться в путь?

– Я бы сказал, прямо сейчас, но моему бедному мулу необходимо дать отдых, а не то он падет. Мы выедем завтра на рассвете.

– Так скоро! – Девочка покачала головой. – Она не могла предупредить меня заранее?

– Смерть заранее не предупреждает, милая. Ты уже достаточно взрослая, чтобы начать обучение, а погода скоро совсем испортится, и дороги сделаются непроходимы. Если я не привезу тебя сейчас, раньше весны ты на Авалон не попадешь.

Вивиана вскарабкалась на чердак собираться в дорогу – тут-то слезы и закапали. Она словно осиротела. Ясно было, что мать зовет ее к себе по необходимости, а не из любви. Авалон казался дивным сном, но девочке совсем не хотелось уезжать от приемных родителей, заменивших ей семью, и со скалистого острова, который она привыкла считать своим домом.

Талиесин сидел у огня с чашей подогретого сидра в руках. Выспался он на славу, в тепле и уюте, впервые за много дней. В этом доме царил мир. Отдав дочь на воспитание Нейтену, Ана сделала хороший выбор. Жаль, что оставить здесь девочку она не может. Перед внутренним взором Талиесина воскресло лицо Владычицы – таким, каким оно запомнилось барду в последнюю их встречу: широкий лоб избороздили новые морщины, губы крепко сжаты, подбородок заострился. Кому-то она показалась бы безобразной карлицей, но с того самого дня, как Талиесин впервые пришел к друидам двадцать лет назад, она была для него воплощением Богини.

Ану обучала ее родная мать, а ту – ее тетка. Дочь не всегда наследовала матери, но за несколько веков многие дети Авалона породнились через брак со знатными семействами Британии и отослали своих собственных дочерей обратно на священный остров – чтобы те в свой черед стали жрицами. Дочь Аны могла проследить свое происхождение, пусть и не напрямую, до самой Шианны, про которую говорили, будто она – дочь королевы Фаэри.

Внимание барда привлекло какое-то движение, и он поднял глаза. С чердака свесилась пара ног в штанах и обмотках. Талиесин удивленно воззрился на смешную фигурку в просторной тунике, а та как ни в чем не бывало спустилась по приставной лестнице вниз и, обернувшись к нему, вызывающе нахмурилась. Бард изогнул бровь, и личико Вивианы преобразилось как по волшебству: хмурые складки превратились в смешливые морщинки.

– Ты стащила одежду у своего приемного брата?

– Меня учили сидеть на лошади по-мужски; так почему бы мне и не одеться по-мужски для поездки верхом? Ты сердишься – что, моя мать такого не одобрит, да?

Уголки его губ поползли вверх, но Талиесин быстро переборол смех.

– Ей это не понравится. «Брига благословенная, до чего ж она похожа на Ану! – подумал он про себя. – Ближайшие несколько лет сулят нам немало всего интересного».

– Вот и славно! – Вивиана присела с ним рядом, упершись локтями в колени. – Я и не хочу ей нравиться. Если она станет возражать, я скажу: а я возражаю, что меня увезли из дома!

Талиесин вздохнул.

– Я тебя не виню.

«Не права она была, что отослала тебя прочь совсем крошкой, а теперь призывает обратно, даже не предупредив заранее, как будто ты – марионетка, которую можно заставить плясать напоказ, – подумал он про себя, – но Ана всегда решает по-своему. Она и меня за ниточки дергает…»

Во взгляде Вивианы отразилось потрясенное изумление, и бард осознал, что девочка его слышит. Не раздумывая, он сделал еле уловимый жест левой рукой; лицо Вивианы разгладилось, и она потянулась за чашкой. Впредь надо быть осторожнее. Чего доброго, эта еще необученная малявка унаследовала все таланты своей матери. А ему никогда и ничего не удавалось скрыть от Владычицы Авалона.

Вскоре после полудня они выехали в путь, Талиесин – верхом на своем муле, а Вивиана – на выносливом горном пони, какие не редкость в северных краях. Пролив между Моной и большим островом замерз, и путники переехали его по льду. Миновали деревню, что выросла поблизости от крепости легионеров в Сегонтии, и двинулись в направлении Девы по дороге, которую римляне некогда проложили через владения декеанглиев.

До сих пор Вивиане доводилось ездить верхом только по острову Мона, не дальше чем от одного его берега до другого, и девочка быстро притомилась. Однако ж она не отставала от барда, ничем не выдавая, насколько она устала и выбилась из сил. А друиду, обученному не обращать внимания на нужды тела, даже в голову не приходило, что его юной спутнице нелегко выдержать много часов в седле. Но Вивиана, при всей своей миниатюрной хрупкости, отличалась стойкостью и выносливостью под стать смуглому народу болот, на который так походила внешне. С матерью она не виделась с тех пор, как девочке исполнилось пять лет от роду, и теперь твердо решилась ни за что не выказывать слабости. Вивиана все гадала про себя, кто же ее настоящий отец. Он тоже живет на Авалоне? Может статься, он ее полюбит?

Так ехала она все дальше, на щеках у нее замерзали слезы, а к ночи она валилась на постель такая измученная, что даже заснуть не могла: все тело немилосердно ныло. Но постепенно, по мере того как они продвигались все дальше на юг по долине реки Уай, Вивиана попривыкла к тяжким переходам, хотя так и не полюбила ни верховую езду как таковую, ни своего пони. В несносное животное не иначе как вселился демон своеволия: пони упорно стремился идти своим путем – а вовсе не туда, куда его направляла наездница.

Между Девой и Глевом Рим следа почти не оставил. На ночь путники находили пристанище у пастухов или у небольших семей, тяжким трудом добывавших себе пропитание в холмах. Друида эти люди окружали таким почтением, как если бы принимали у себя в гостях бога, а вот в Вивиане видели соплеменницу. Чем дальше на юг, тем лучше были дороги, хотя по-прежнему стояли лютые холода; и тут и там попадались крытые черепицей виллы посреди обширных полей.

Чуть севернее Кориния Талиесин свернул к одной из таких старинных вилл. Очень скоро путники уже въезжали в уютный внутренний дворик, окруженный разнообразными постройками.

– Было время, – рассказывал друид, – когда моих собратьев-жрецов принимали как почетных гостей в любом бриттском доме; а римляне относились к ним с уважением как к служителям родственной веры. Но в наши дни христиане столь многих настроили против нас – называя всех прочих верующих демонопоклонниками, даже если они молятся благим богам, – что я путешествую под личиной странствующего барда и открываю свою истинную суть только тем, кто держится старых обычаев.

– А что за хозяева живут здесь? – спросила Вивиана. Залаяли псы, тут и там люди выглядывали за двери, посмотреть, кто приехал.

– Христиане, но не фанатики. Юний Приск – добрый, хороший человек, он заботится о здоровье своих домочадцев, равно как и скотины, а что до души, тут он не вмешивается: сами, мол, разберутся. А еще его хлебом не корми, дай послушать арфу. Здесь нас ждет добрый прием.

Навстречу им вышел крепко сложенный мужчина с пышной гривой рыжих волос. Следом за ним выбежали и собаки. Пони Вивианы выбрал этот самый момент, чтобы взбунтоваться, и к тому времени, как девочка его утихомирила, Приск уже радостно здоровался с новоприбывшими.

Отобедали они по старинному римскому обычаю: мужчины удобно устроились на ложах, а женщины расселись на скамейках у очага. Дочь хозяина, Присцилла, восьмилетняя непоседа, уже вымахавшая едва ли не выше Вивианы, не сводила с гостьи любопытных глаз: она уселась на табуреточку у ее ног и то и дело подкладывала ей еще вкусностей, как только замечала, что тарелка пуста. А тарелка пустела быстро, ведь в последние дни путники напрашивались на ночлег к бедноте, и девочка стеснялась объедать хозяев: в это холодное время года каждая крошка на счету! Сейчас Вивиане казалось, что ей вот уже целый век не удавалось поесть досыта и толком согреться. Она жадно набросилась на угощение, не особо прислушиваясь к разговорам вокруг, но, утолив первый голод, вдруг осознала, что говорят про Верховного короля.

– Да так ли плох Вортигерн? – спросил Талиесин, отставляя чашу с вином. – Ты разве не помнишь: когда из Рима приехал епископ Герман, мы были в таком отчаянном положении, что епископа попросили повести войска на пиктов, потому что до того, как стать священником, он служил в легионах? Кстати, в тот самый год и родилось это дитя. – Бард улыбнулся Вивиане и снова оборотился к хозяину.

– Саксы, которых Вортигерн поселил на севере, сдерживают натиск Расписного народа; он перебросил вотадинов в Деметию, а корновиев – в Думнонию, чтобы могучие племена стали нашим заслоном от ирландцев; а вождь англов Хенгест и его люди охраняют Саксонский берег. Когда в стране царит мир, мы, конечно, можем себе позволить ссориться друг с другом, да только несправедливо оно получается, если наградой Вортигерну за все его успехи станет гражданская война.

– Саксов слишком много, – возразил Приск. – Вортигерн отдал Хенгесту и его людям весь Кантий, даже не испросив дозволения у тамошнего короля. Пока Совет поддерживал Вортигерна, его признавал и я, но наш законный император – Амброзий Аврелиан, как и его отец до него. Я сражался под его знаменами под Гволлопом. Если бы кто-то из них двоих одержал полную и окончательную победу, у нас была бы хоть какая-то определенность – а так, похоже, бедную Британию ждет участь того младенца, которого царь Соломон предлагал убить и поделить поровну между двумя матерями в угоду их гордыне.

Талиесин покачал головой.

– Да, но мне помнится, что угроза короля заставила спорщиц одуматься; может, образумятся и наши вожди.

Хозяин дома вздохнул.

– Друг мой, тут угрозами не обойдешься – нужно чудо, никак не меньше. – Он было нахмурился, затем поднялся и улыбнулся жене и двум дочкам. – Больно мрачный это разговор для такого холодного вечера. Что ж, Талиесин, я тебя накормил-напоил, а теперь не порадуешь ли нас песней?

Путники провели на вилле два дня, и Вивиане очень не хотелось уезжать. Но друиды обучали своих жрецов распознавать погоду, и Талиесин сказал, что если они не выедут прямо сейчас, то на Авалон до первых снегов не доберутся. Малышка Присцилла, прощаясь с гостьей, повисла у нее на шее и твердила, что никогда ее не забудет. Вивиана, растроганная простодушной искренностью девочки, гадала про себя, а найдет ли она на Авалоне подругу, которая пришлась бы ей настолько по сердцу.

В тот день они ехали, почти не останавливаясь, и на следующий день тоже: поспать удалось от силы пару часов в придорожной пастушеской хижине. По дороге Вивиана все больше помалкивала, вот разве что время от времени ругалась себе под нос на упрямого пони. На ночь они остановились в таверне в Акве Сулис. Вивиане запомнились великолепные здания, постепенно приходящие в упадок, и ветер, пропитанный запахом серных паров. Но осматривать достопримечательности было некогда; на следующее утро они уже трусили по дороге на Линдинис.

– А мы к ночи до Авалона доберемся? – крикнула Вивиана в спину барду. Бард обернулся; дорога уводила вверх, в Мендипские холмы, и продвигались путники медленно.

– Верхом на добром коне всенепременно добрались бы, – нахмурился Талиесин. – Но эти ленивые скоты плетутся нога за ногу, и всадник им не указ. Ну да мы попытаемся.

Ближе к вечеру Талиесин почувствовал на руке словно бы чье-то влажное прикосновение и поднял глаза: небо затянули сплошные облака, и в воздухе замелькали первые снежинки. Как ни странно, с началом снегопада словно бы стало теплее, но бард знал, что это иллюзия. Девочка не жаловалась, но, вскоре после того, как они пересекли дорогу, проложенную к свинцовым рудникам, стало темнеть, и бард свернул на тропу, уводящую к группке строений в окружении деревьев.

– Летом здесь делают черепицу, – пояснил Талиесин, – но в это время года в мастерских пусто. Никто возражать не станет, если мы тут переночуем; лишь бы запас дров пополнили. Мне уже доводилось пережидать здесь ночь.

В заброшенной мастерской царила промозглая сырость, от которой не спасало даже тепло очага. Вивиана, дрожа, жалась к огню; бард поставил кипятиться воду для овсянки.

– Спасибо тебе, – поблагодарила девочка, когда каша сварилась. – Я в это путешествие не просилась, но я благодарю тебя за заботу обо мне. Даже мой отец – ну то есть мой приемный отец, – не сумел бы сделать для меня больше.

Талиесин быстро вскинул на нее глаза – и принялся накладывать себе овсянку. Смуглая кожа девочки приобрела от холода желтовато-землистый оттенок, но в ее темных глаза вспыхивали отблески пламени.

– Ты мой отец? – вдруг спросила Вивиана.

В первое мгновение потрясенный Талиесин словно окаменел. В голове вихрем проносились мысли: по правде сказать, за время долгого пути он и сам не раз и не два задавался этим вопросом. На празднестве, на котором была зачата Вивиана, он впервые пришел к кострам Белтайна как мужчина: он только что прошел посвящение и принес жреческие обеты. Ана была на пять лет его старше и уже родила двух дочерей, однако ж красота Богини венчала ее как короной.

Бард помнил, как целовал ее; помнил привкус хмельного меда на ее губах. Все они пили мед той ночью, и сближались, и расходились в упоении танца. Время от времени какая-нибудь пара, соприкоснувшись, уже не размыкала рук: жрец и жрица, прильнув друг к другу, уходили в тень, дабы предаться танцу, древнее которого нет. Он помнил, как какая-то женщина вскрикивала в его объятиях; помнил, как излил свое семя и душу. Но в тот, первый раз, в исступлении восторга, он не запомнил ни ее лица, ни ее имени.

Девочка терпеливо ждала; конечно, она заслуживала ответа.

– Об этом меня не спрашивай. – Бард изобразил улыбку. – Приписывать себе отцовство ребенка, рожденного Владычицей, – кощунство. Даже звероподобные саксы, и те это понимают. В твоих жилах течет королевская кровь Авалона, и ничего больше ни я, ни кто-либо другой тебе не скажут.

– Ты клялся служить Правде, – нахмурилась она. – Вот мне правду и открой!

– Любой мужчина был бы горд назваться твоим отцом, Вивиана. Ты так стойко переносила тяготы этого путешествия. Когда ты сама придешь к кострам Белтайна, ты, вероятно, поймешь, почему я не в силах тебе ответить. Вот тебе правда как есть, дитя мое, – такое возможно, но я и сам доподлинно не знаю.

Вивиана подняла голову, поймала и удержала его взгляд – и при всей своей бардовской выучке Талиесин не смог отвести глаз.

– Если один отец от меня отторгнут, я должна найти другого, а тебя я бы назвала отцом охотнее, чем кого угодно другого.

Талиесин неотрывно глядел на девочку, что, нахохлившись, как маленькая бурая пташка, угнездилась у огня, и впервые в жизни с тех пор, как стал бардом, не находил слов. В мыслях царил хаос. «Пожалуй, Ана еще пожалеет, что отправила меня на Мону. Эта дочка – ни разу не Анара, она не пойдет безропотно по слову Владычицы ни за водой на колодец, ни навстречу собственной смерти. А я вот не жалею, что поехал: какая из этой девочки получится жрица для Авалона!»

А Вивиана все ждала.

– Наверное, нам с тобой не стоит рассказывать об этом разговоре твоей матери, – промолвил он наконец, – но могу пообещать тебе вот что: я изо всех сил постараюсь быть для тебя хорошим отцом.

Они добрались до озера в сумерках. Вивиана разглядывала окрестности без особого восторга. Вчерашний снег затянул грязь хрусткой коркой и окаймил тростники; в воздухе вновь кружились белые хлопья. Лужицы промерзли до дна, широкие полосы льда легли на оловянного оттенка воду, тускло поблескивая в угасающем свете. Дальше по берегу над болотным илом торчало несколько хижин на сваях. За озером возвышался холм, вершину его окутывали облака. Откуда-то оттуда доносился приглушенный колокольный звон.

– Нам туда, да?

Талиесин коротко усмехнулся.

– Надеюсь, что нет – хотя, не будь мы с Авалона, нашим взорам открывался бы только один священный остров – Инис Витрин.

Он снял с ивовой ветви бычий рог, изукрашенный резными спиралями, и протрубил в него. В недвижном воздухе разнесся зычный раскатистый гуд. Вивиана затаила дыхание: что же сейчас произойдет? Бард глядел куда-то в сторону хижин, так что девочка первой заметила какое-то движение: как будто с места стронулась груда хвороста.

Перед путниками предстала старуха, закутанная в шерстяные накидки, в изодранном плаще из какого-то серого меха. Судя по ее невысокому росту и темным глазам – только глаза Вивиане и удалось разглядеть в ее лице – она, по-видимому, принадлежала к болотному народу. Девочка не понимала, почему Талиесин смотрит на нее так странно: с веселым изумлением и вместе с тем настороженно, словно гадюку на тропе заметил.

– Милостивый господин и ты, юная госпожа, в такой холод ладья не ходит. Не соизволите ли отдохнуть в моем доме до лучших времен?

– Нет, не соизволим, – решительно отрезал Талиесин. – Я поклялся привезти это дитя на Авалон как можно скорее; мы устали и измучены долгой дорогой. Или ты хочешь, чтобы я нарушил клятву?

Женщина тихонько рассмеялась. По коже Вивианы побежали мурашки; впрочем, может быть, она просто продрогла.

– Но озеро замерзло. Вы можете и пешком дойти. – Она оглянулась на Вивиану. – Если ты рождена жрицей, значит, ты наделена и даром предвидения – ты поймешь, куда ступать. Отважишься попробовать?

Девочка молча смотрела на нее. Да, ей в самом деле являлись видения, обрывочными фрагментами, вспышками и проблесками – насколько ей удавалось запомнить; и Вивиана знала, что такого рода Зрению доверяться не стоит без должного обучения. Однако в этом разговоре девочке чудился двойной смысл, пусть и непонятный.

– Лед опасен – на первый взгляд он кажется прочным, а потом треснет под ногой – и все, пиши пропало. После того, как это дитя привезли из дальней дали, жаль будет, если она утонет… – промолвил бард.

Слова его повисли в стылом воздухе; Вивиане показалось, будто старуха вздрогнула, словно от боли. Почудилось, не иначе: ведь в следующий момент она обернулась, хлопнула в ладоши и позвала на каком-то щебечущем, раскатистом языке, девочке незнакомом.

Сей же миг вниз по приставным лестницам соскользнули низкорослые смуглые человечки, закутанные в шкуры – так проворно, как будто только этого и ждали. Вытащили из тростников ладью, длинную, с низкой посадкой, способную вместить даже мула и пони; нос ее был задрапирован какой-то темной тканью. Вывели ладью на воду: лед под ней трескался и крошился, и Вивиана порадовалась про себя, что не стала искушать судьбу. Неужто старуха и впрямь позволила бы ей попробовать? Ведь она-то наверняка знала, насколько тонок лед.

На дне ладьи лежали еще шкуры. Вивиана благодарно зарылась в мех, ведь как только лодочники оттолкнулись от берега шестами и ладья заскользила по воде, леденящие пальцы ветра так и впились в свою жертву. Девочка с удивлением отметила, что старуха, которую она поначалу приняла за поселянку, уселась на носу – держась очень прямо, как будто вообще не чувствовала холода. Она словно преобразилась – и внезапно показалась смутно знакомой.

Вот и середина озера. Болотные жители взялись за весла; ветер крепчал, ладья раскачивалась на волнах. Даже сквозь метель Вивиана отчетливо различала сумрачный берег острова и круглую церквушку, сложенную из унылого серого камня. И тут гребцы подняли весла над водой.

– Владычица, ты призовешь туманы? – спросил один из них по-бриттски.

В первый момент Вивиана с ужасом подумала, что гребец обращается к ней; но тут, к немалому ее изумлению, старуха поднялась на ноги. Теперь она уже не казалась карлицей… да и не так уж она и стара! Должно быть, в лице девочки отразились обуревающие ее чувства: на лице Владычицы промелькнула насмешливая улыбка, и она повернулась лицом к острову. Вивиана не видела мать с пятилетнего возраста и совсем ее не помнила – а вот теперь наконец узнала. Девочка негодующе зыркнула на Талиесина – мог бы и предупредить!

Но ее отец – если, конечно, он и впрямь приходится ей отцом! – неотрывно глядел на Владычицу: та воздела руки – с каждым мгновением она словно бы делалась выше ростом и прекраснее. Она постояла так краткий миг, выгнувшись всем телом, затем с уст ее сорвался звучный зов – череда непонятных слогов, – и руки плавно опустились вниз.

Всем своим существом девочка ощутила легкую дрожь – отголосок заклинания, переместившего их из одной реальности в другую. Еще до того, как туманы переливчато замерцали, она поняла, что происходит, и глаза ее изумленно распахнулись: белесая пелена расступилась – и взгляду открылся остров Авалон, блистающий в последних лучах солнца, что во внешнем мире пряталось за тучами. На круге камней, венчающих Тор, снег не лежал, но сверкающее белое покрывало одевало берег и искрилось на яблоневых ветвях подобно цветам, ведь Авалон даже теперь был не вовсе оторван от человеческого мира. Это видение незамутненного света ослепило девочку: за все последующие годы Вивиане не суждено было увидеть ничего прекраснее.

Гребцы со смехом вспенили воду веслами, и ладья птицей полетела к причалу. Их заметили: вниз по холму уже бежали облаченные в белое друиды и девушки и женщины в одеждах из некрашеной шерсти или в темно-синих жреческих платьях. Владычица Авалона, сбросив отрепья, скрывавшие истинный ее облик, первая сошла на берег и протянула руку Вивиане.

– Дочь моя, добро пожаловать на Авалон! Тебе здесь рады.

Вивиана, словно обжегшись, отдернула руку: вся ее досада, накопленная за время путешествия, выплеснулась в горьких словах:

– Если мне тут так рады, почему же ты ждала так долго, прежде чем послать за мною; а если я твоя дочь, почему ты безо всякого предупреждения отторгла меня от того единственного дома, что я привыкла считать своим?

– Я никогда не объясняю своих поступков, – холодно отозвалась Владычица.

Какой знакомый тон! Вивиана разом вспомнила, как совсем маленькой девочкой, бывало, ждала ласки, а мать обдавала ее холодом, жестоким, словно удар.

– Дочь моя, придет время, когда и ты, возможно, станешь поступать так же, – уже мягче добавила Владычица. – Но сейчас, ради тебя же самой, тебе нужно приучиться к беспрекословному повиновению, как любой послушнице на этом острове – и не важно, родилась ли она в деревенской хижине или во дворце. Понимаешь?

Вивиана молчала: слова не шли с языка. А Владычица – девочка не могла даже в мыслях назвать ее матерью – поманила к себе одну из своих подопечных.

– Роуан, отведи ее в Дом дев и дай платье послушницы. Она принесет временные обеты перед вечерней трапезой, в общем зале.

У хрупкой, тоненькой Роуан из-под головного платка выбивались светлые кудряшки. Как только девочки отошли подальше от Владычицы, она промолвила:

– Не бойся…

– Я не боюсь. Я злюсь! – прошипела Вивиана.

– Тогда почему дрожишь так, что того гляди мою руку выпустишь? – Светловолосая девочка рассмеялась. – Бояться тут нечего, правда-правда! Владычица не кусается! И даже почти не лает, если выполнять все, что она велит. Поверь, придет день, когда ты порадуешься тому, что ты здесь.

Вивиана покачала головой, думая про себя: «Если бы моя мать выказала гнев, я бы даже и поверила, что она меня любит…»

– И задавать вопросы она нам не запрещает. Ей случается вспылить, что правда, то правда, но нельзя подавать виду, будто ты ее боишься – вот тогда она и впрямь рассердится. Ну и плакать при ней нельзя – слез она не терпит.

«Выходит, начала я неплохо, надерзив ей с первой же минуты», – решила про себя Вивиана. По пути сюда, думая о матери, совсем не так представляла она себе их первую встречу.

– А ты видела ее раньше?

– Она моя мать, – заявила Вивиана, наслаждаясь благоговейным ужасом собеседницы. – Но ты наверняка знаешь ее лучше, чем я – я ее с самого раннего детства не видела.

– Странно, что она нам не сказала! – воскликнула Роуан. – Может, решила, что мы к тебе будем как-то иначе относиться. А может, потому, что мы все в каком-то смысле ее дети. Нас, послушниц, теперь четверо, – весело тараторила она, – мы с тобой, Фианна и Нелла. Нам предстоит жить всем вместе, в Доме дев.

За разговорами они дошли до нужного здания. Роуан помогла девочке снять с себя забрызганную грязью дорожную одежду и помыться. К тому времени Вивиана была только рада избавиться от мирского наряда. Да она бы и в мешковине охотно походила, лишь бы в сухой и чистой! Но нет, не пришлось: Роуан вручила ей платье из плотной, коричневатой, словно овсянка, шерсти, и набросила на плечи серый шерстяной плащ: и то и другое оказалось мягким и теплым.

Когда девочки пришли в общий зал, обнаружилось, что преобразилась и Владычица. Ничто больше не напоминало в ней старуху. Она стояла, выпрямившись во весь рост, облаченная в темно-синее платье и такую же мантию, с венком из осенних ягод на челе. На сей раз, глядя в эти темные глаза, Вивиана узнала – нет, не мать, что помнила с детства, но образ, который являлся ей в лесном озерце.

– Дева, зачем ты приехала на Авалон?

– Затем, что ты за мной послала, – отвечала девочка. Глаза ее матери потемнели от гнева, но Вивиана, помня о предостережении Роуан, храбро смотрела ей в лицо. Младшие послушницы боязливо захихикали, но под взором Владычицы разом умолкли.

– По доброй ли воле ты вступаешь в общину жриц Авалона? – сурово вопросила Владычица, удерживая ее взгляд.

«А вот это важно, – подумала про себя Вивиана. – Она может приказать Талиесину отправиться через всю страну на далекую Мону, чтобы привезти меня сюда, но ни он, ни она, при всей ее власти, не могут вынудить меня здесь остаться. Я ей нужна, и она это знает». Девочку так и подмывало сказать «нет» – и посмотреть, что будет.

В конце концов она решила, что все-таки останется – не из любви к матери и не из страха, и даже не потому, что во внешнем мире царила зима. Пока она плыла через озеро – и даже раньше, пока ехала по дорогам с Талиесином – в ней постепенно просыпались чувства, о которых, живя на хуторе, девочка и не подозревала. Когда ее мать отдернула завесу туманов, Вивиана впервые вкусила магии – своего законного наследия – и ей захотелось большего.

– В силу какой бы причины я ни приехала, я желаю здесь остаться – по доброй воле, – звонко и отчетливо произнесла она.

– Тогда от имени Богини я принимаю тебя. Отныне и впредь ты посвятила себя Авалону. – И мать заключила Вивиану в объятия – впервые с ее приезда.

Остаток вечера прошел как в тумане: внушения о том, что ко всем женщинам общины ей должно относиться как к родне своей по крови; имена всех тех, кого с ней знакомили; ее собственное обещание хранить чистоту… Еда была простая, но вкусно приготовленная; девочка так утомилась за день, что в тепле очага ее окончательно разморило: она начала задремывать прямо за столом. Остальные послушницы со смехом увели ее за собою в Дом дев, уложили в постель и вручили льняную ночную сорочку, благоухающую лавандой.

Но заснуть удалось не сразу – в незнакомой постели, когда рядом слышалось дыхание товарок, а дом зловеще поскрипывал на ветру. В памяти Вивианы, словно сон наяву, проносилось все то, что произошло в ее жизни с того самого момента, как Талиесин подъехал к дому ее приемных родителей.

На соседней кровати заворочалась Роуан. Вивиана тихонько позвала ее по имени.

– Что такое? Тебе холодно?

– Нет. «Во всяком случае, не телу», – докончила про себя Вивиана. – Я просто хотела спросить у тебя – ты ведь уже давно тут живешь – а что случилось с Анарой? Как умерла моя сестра?

Повисло долгое молчание – и наконец послышался тихий вздох.

– Я не знаю доподлинно, – отозвалась Роуан, – до нас только слухи доходят. Но… она закончила обучение, и ее отправили за завесу тумана – дабы она сама отыскала дорогу назад. А большего, верно, и сама Владычица не знает. Только никому не передавай моих слов – с тех пор имя Анары здесь не произносят. Я лишь слышала, что, когда она так и не вернулась, ее долго искали и нашли в болотах… она утонула.