Диэрна охнула: острая боль пронзила ей бок. В пальцах порвалась слишком туго натянутая нить; веретено покатилось в траву.

– Госпожа, что с тобой? – воскликнула Лина, приставленная прислуживать ей в этом месяце. – Тебя пчела ужалила или ты палец уколола? – Слова ее потонули во встревоженном гвалте: к месту происшествия сбежались и остальные женщины.

Прижимая ладонь к боку, жрица вдохнула поглубже, пытаясь обуздать боль. Это не сердце: остро жгло ниже, под грудной клеткой, словно там что-то сломалось. Причем терзало и мучило ее что-то такое, что ощущалось не только изнутри. Жрица осторожно ощупала себя: кожа болезненно отзывалась на прикосновения; однако, когда приподняли тунику, никакой раны не обнаружилось.

Никакие чары, никакой сглаз не могли пробиться сквозь установленные Диэрной обережные заграждения. И только одному человеку на всем белом свете она открылась настолько, что могла почувствовать его муку. Диэрна осознала, что в ту ночь любви отдалась Караузию больше, нежели телом – она вручила ему часть души. Верховная жрица высвободила свой дух – и отослала его вдаль тем путем, по которому пришла боль, и почувствовала, как возлюбленный тоскует и зовет ее.

– Это болезнь, насылаемая эльфами, – рассудительно проговорила старуха Сигфолла. – Поднимите ее со всей осторожностью, дочери мои. Нужно отнести ее в постель.

К Диэрне вернулся голос.

– Это не… моя… боль. Мне нужен отдых, но ты… Адвен… ступай к священному источнику. Кто-то… идет… Попытайся – не покажет ли его тебе Зрение!

До самого вечера Диэрна пролежала в прохладном полумраке своего жилища, призвав на помощь все свои умения и познания, чтобы оставаться в трансе и не чувствовать боли. Постепенно физические страдания утихали, но нарастала тоска. Караузий ищет ее, но доберется ли до нее вовремя?

Хороший был план, подумал про себя Караузий, натягивая поводья и жадно хватая ртом воздух. Вот только выносливость свою он явно переоценил. Невзирая на повязку, каждый шаг отдавался у него в боку резкой болью. Когда дело доходило до выбора – перевести дух или рухнуть без сознания – он думал, что потеряет меньше времени, если передохнет малость. Однако задерживаться ему приходилось все чаще, а на предыдущем привале его догнал арьергард и сообщил, что дуротриги мчатся в погоню.

– Давай остановимся здесь, господин, и примем бой, – предложил Теудиберт. Караузий покачал головой. Заросли здесь были слишком густы для маневров и при этом недостаточно высоки, чтобы укрыться. – Тогда разделимся: пусть часть отряда спускается в долину – почва там мягкая, следы четко видны, – предложил воин. – А ты уходи через пустошь. Если повезет, мы их отвлечем.

Император кивнул. Так хотя бы кому-то из его людей удастся спастись. Он знал: только так он сможет убедить своих телохранителей его оставить. Аллект – предатель, но эти люди – его дружина, comitatus, они присягнули ему на верность; для них позорно уцелеть в битве, в которой погиб вождь.

– Да благословит и сохранит вас Нехаленния! – Караузий воззвал к богине менапиев, прося о помощи, – и отряд галопом унесся прочь.

– Едем, – сказал Теудиберт, – надо поторопиться, пока за грохотом их копыт не слышно нас.

Караузий едва держался в седле: Теудиберт повел его коня в поводу. Он с трудом подавил крик: конь пошел шагом, и каждое движение отдавалось во всем теле раненого; голова кружилась, волнами накатывала невыносимая боль.

В последующие два дня та же сцена повторялась еще несколько раз. Выносливым и отважным менапиям к тяготам долгого пути по бездорожью было не привыкать, но дуротриги хорошо знали местность. Обманный маневр ненадолго срабатывал, но в конце концов врагам удавалось-таки отыскать беглецов. Караузию оставалось только надеяться, что, когда он доберется до Авалона, туда за ним бритты не сунутся – они слишком благоговеют перед священным островом.

Под вечер третьего дня они подъехали к болотам Летней страны с востока. К тому времени Караузий настолько ослаб, что сам уже не держался в седле: теперь он ехал с Теудибертом, обвязавшись с ним веревкой. Менапии умели ходить по болотам, да только верхом там было не проехать. Двоих воинов отослали прочь вместе со всеми лошадьми, кроме одной, последней, на которой везли Караузия. Шестеро оставшихся двинулись в обход вдоль края озера, высматривая деревню болотных жителей, которые могли бы переправить их на Авалон.

Им и в голову не приходило, что бритты, знакомые со здешними местами, уже догадались, куда их противники направляются, и загодя проехали в обход вдоль Полденского кряжа, чтобы их перехватить. А Караузий, который мог бы это предвидеть, к тому времени почти утратил способность мыслить четко. Пришел он в себя только от резкого толчка – конь встал, как вкопанный. Теудиберт громко выругался. Караузий выпрямился и недоуменно огляделся по сторонам.

Смеркалось. За недвижной гладью воды виднелись хижины на сваях: деревня болотных жителей. Прямо перед ними от кряжа отходил изогнутый выступ – полоса твердой земли: там четкими силуэтами на фоне солнца застыли конники. Они ждали.

– Я спрячу тебя в болотах, – пообещал Теудиберт, разматывая веревку, связавшую их друг с другом, и закрепляя свободный конец на поясе Караузия.

– Нет… – прохрипел Караузий. – Я бы хотел умереть в бою. Но пошли Эдфрида в ту деревню. Пусть попросит призвать Владычицу Авалона.

Еще несколько мгновений назад он и пошевелиться не мог, но теперь, видя перед собою врага, Караузий нашел в себе силы слезть с коня и обнажить меч.

– Вот и славно, – обронил Теудиберт. Всадники сорвались с места и понеслись к ним. – Я тоже устал убегать. – Он усмехнулся, и Караузий с трудом изогнул губы в ответной улыбке, больше похожей на гримасу боли.

В конце концов все снова становится до жути просто. Караузий и прежде ощущал что-то подобное в начале битвы, когда все планы и приготовления утрачивали значимость и он оказывался лицом к лицу с врагом. Но прежде он вступал в бой не израненным и обессиленным. А на сей раз все, на что он может надеяться – это нанести пару-тройку добрых ударов, прежде чем убьют его самого.

Стук подков громом отзывался в его ушах. Какая-то лошадь оступилась и рухнула, но остальные мчались, не сбавляя скорости: они надвинулись уже совсем близко. Караузий прянул в сторону и рубанул всадника, проносящегося мимо. Блеснуло копье Теудиберта; бритт упал. Вот и еще один всадник; император отступил назад в илистую воду, и зашатался, пытаясь сохранить равновесие; конь резко остановился, не желая ступить в чавкающую жижу. Всадник едва не вылетел из седла и ухватился за гриву, чтобы не упасть; меч Караузия вошел ему в бок.

То, что было дальше, слилось в поток обрывочных образов. Караузий стоял с Теудибертом спина к спине, привалившись к телохранителю. Он ощутил толчок, потом еще один, но боли он уже не чувствовал. Он заморгал, озираясь по сторонам: почему так плохо видно – уже настала ночь или он потерял слишком много крови? Подоспели еще всадники; Теудиберт удивленно вскрикнул, Караузий качнулся назад, вдруг оставшись без поддержки. В последнем порыве ярости он стремительно развернулся. Его удар пришелся точно в шею убийцы Теудиберта: тот как раз наклонился, чтобы вытащить копье.

Караузий пошатнулся, пытаясь замахнуться мечом. Но сражаться было не с кем. Вокруг лежало с дюжину тел: кто-то стонал, кто-то простерся недвижно. От кряжа доносился шум битвы, но в глазах было темно. Затем угасли и звуки. «Мои храбрые менапии подарили мне эту последнюю передышку, – подумал Караузий. – Нельзя ею не воспользоваться».

По правую руку от Караузия росли ивы: густые заросли спускались к самой воде. Если спрятаться меж ветвей, никто его не отыщет. Голова кружилась от потери крови, но он из последних сил дополз-таки под прикрытие деревьев.

Три дня и три ночи Диэрна несла свое бдение – дух ее тосковал и томился по возлюбленному. К концу второго дня связь то и дело прерывалась, как будто Караузий то лишался чувств, то вновь приходил в сознание. На третий день вернулась мучительная боль, а вместе с нею – невыносимая тревога. Только после полуночи ей удалось забыться беспокойным сном: в кошмарах она убегала от безликих демонов и тонула в кровавом море.

Разбудил Диэрну стук в дверь. Она открыла глаза: ее дверной проем окаймляло бледное зарево самого долгого дня в году.

– Входи… – прошептала она. И села, впервые за три дня осознавая, что боль ушла. Выходит, Караузий мертв? Ей так не думалось: на душе у нее было по-прежнему тяжело.

На фоне рассветного неба четко выделялся силуэт Лины.

– Госпожа, пришел человек из болотного народа. Говорит, на берегу озера была битва. Один из воинов добрался до их деревни и твердит, что они-де должны отыскать его господина и отвезти его к Владычице Авалона.

Диэрна встала с постели, удивляясь, что ноги у нее подкашиваются, и закуталась в плащ. Лина уже приготовила ее корзинку с запасами целебных снадобий. Опираясь на плечо прислужницы, жрица спустилась вниз по тропе. К тому времени, как они дошли до ладьи, свежий воздух немного оживил ее.

Они прошли сквозь туманы и доплыли до хижин на сваях среди тростников. В деревне уже не спали: среди малорослого смуглого народца обнаружился дюжий светловолосый парень: он расхаживал взад-вперед вдоль берега и встревоженно озирался по сторонам.

– Domina[34], – поприветствовал он ее на грубой солдатской латыни. – На нас напали дуротриги – их привел Аллект. Господин мой Караузий был ранен в бою. Он велел нам привезти его сюда. И, клянусь всеми богами, мы сделали как он просил.

Парень горестно покачал головой.

– Он послал меня в деревню за помощью. Но здешние видели битву – и перепугались. Я их не виню. – Он окинул взглядом смуглых коротышек. – Мне все кажется, это детишки малые, хотя умом я понимаю, что они взрослые. Я вернулся назад к месту битвы – и нашел только мертвецов. Но моего господина среди них не было. В темноте эта малышня сидит по домам, демонов боится. С первым светом мы снова вышли на поиски, но Караузия так и не отыскали!

Император Британии лежал наполовину на земле, наполовину в воде, глядя, как алое облако крови окрашивает воду в свете нового дня. Прежде он и знать не знал, что восход – это так красиво. Ночь была полна ужасов. Много часов подряд он боролся за жизнь: переползал через древесные корни и барахтался в жидкой грязи, что грозила утянуть его в свои илистые объятия. Какое-то время его, по-видимому, лихорадило, но сейчас жар схлынул; ему было холодно – слишком холодно, он ничего не чувствовал, ноги словно отнялись. Не так рассчитывал он встретить свой конец.

Из тумана, застлавшего воду, появился белый лебедь и проплыл мимо, грациозно, как во сне. С того места, где Караузий лежал, холмов видно не было; он словно перенесся на болота своей родины, где отец всех рек распадался на множество рукавов по пути к морю. В тех краях, вдруг вспомнилось Караузию, людей отдавали богам тройной смертью. Он криво усмехнулся, осознав, что две трети этого пути уже прошел: получил дюжину ран копьем и наполовину утонул.

«Это милость, – подумал Караузий. – Я пришел в себя, я не умру в бреду. Самое меньшее, что я могу сделать, это докончить свой труд…» Мудрость, почерпнутая за пределами нынешней жизни, подсказывала: Богиня бессмертна, а вот Бог отдает свою жизнь во имя земли. Караузий вспомнил, что совершал это прежде, усилием воли преображаясь из жертвы бездумного насилия в дар, поднесенный с надеждой на то, что Богиня найдет ему применение.

Веревка, с помощью которой Караузий привязал себя к Теудиберту, все еще обвивала его пояс. Неуклюжими пальцами он развязал узел, обмотал веревку вокруг шеи и прикрутил другой конец к корню дерева. Он просидит прямо, сколько сможет – ведь утро выдалось такое красивое! – но долго он вряд ли протянет.

Где-то там, за туманами, ждет императрица его сердца. Узнает ли она, как сильно он ее любил? «Это мой дар тебе и Богине, которой ты служишь, – думал про себя Караузий. – Я родился по ту сторону Пролива, но моя смерть принадлежит Британии». Может, это все ничего не значит. Диэрна как-то рассказывала, что бог един, при всей множественности имен и обличий. Сожалел Караузий только об одном: он больше не увидит моря.

Солнце поднималось все выше, роняя на воду яркие отблески. Эта усеянная блестками рябь так напоминает блики на поверхности океана, мечтательно подумал Караузий… и тут рябь и впрямь превратилась в волны, и ветер запел в корабельных снастях, а голова закружилась от качки – судно, рассекая пенные валы, несло его в голубую даль. И Караузий понял, что если все боги едины, то и воды тоже, ибо все воды земные – лоно Богини, древнейшее из морей.

Впереди в океане воздвигся остров, опоясанный утесами из красного камня, усеянный зелеными полями. В самой его середине возвышался остроконечный холм; золотой купол храма, воздвигнутого на его вершине, бросал вызов солнцу.

Караузий знал это место – а при виде него осознал и самого себя: жреческий венец покоился на его челе, а предплечья обвивали изображения драконов, знак короля. Он шагнул вперед и приветственно воздел руки – ему и дела не было до того, что брошенное им тело бессильно обмякло в своих путах.

Из-за моря доносился голос женщины, которая, переходя из одной жизни в другую, всегда была его возлюбленной и его королевой – она звала его.

Диэрна бродила по берегу озера, выкликая возлюбленного по имени. Ведь теперь, когда Караузий где-то поблизости, их незримая связь непременно притянет ее к нему. Верховная жрица знала, что за ней спешат и другие, но, зажмурившись, шла между мирами по следу духа. Когда же она наконец нашла то, что искала, на обоих уровнях пришло осознание, что недостающая часть ее души здесь, рядом.

Диэрна открыла глаза и увидела недвижное тело мужчины, застрявшее между корней деревьев, наполовину погруженное в воду и настолько перепачканное грязью вперемешку с обрывками тростниковых стеблей, что, казалось, уже стало частью здешней земли. Эдфрид пробежал мимо жрицы, остановился как вкопанный, заметив на шее Караузия веревку, и осенил себя благоговейным жестом, после чего дрожащими руками распутал узлы и вытащил тело своего господина на берег.

Болотные жители в ужасе забормотали что-то невнятное; Эдфрид умоляюще воззрился на жрицу.

– Это не позорная смерть. Ты ведь понимаешь?

Диэрна молча кивнула: в горле у нее застрял комок.

«Неужто ты не мог чуть-чуть подождать? – стенало ее сердце. – Неужто ты не мог продержаться подольше, чтобы успеть со мной попрощаться?»

– Я заберу его и похороню как героя… – начал было воин, но Диэрна покачала головой.

– Наша Богиня избрала Караузия Королем. В этой жизни или в иной, но он накрепко связан с этой землей. А через него, – добавила Диэрна, ибо на нее снизошло новое знание, – через него ваш народ тоже связал себя с Британией и однажды станет ее частью. Заверните павшего в мой плащ, уложите в ладью, и мы захороним его на Авалоне.

Весь этот день, самый долгий день в году, Владычица Авалона просидела в священной роще над источником, бодрствуя над телом своего императора. Когда менялся ветер, до нее долетали обрывки гимнов: это друиды пели на Торе. Обязанности Верховной жрицы взяла на себя Ильдег. Диэрна была приучена смирять чувства, если надо делать дело, но знала она и то, что порою никакая подготовка не помогает заглушить крик истерзанного сердца. На посвященной жрице лежала вся тяжесть ответственности: ей следовало вовремя понять, что такой час пробил, и отойти в сторону, чтобы не навредить никому своей магией.

«Если бы я сегодня вошла в каменный круг, я, верно, его бы уничтожила, – думала Диэрна, глядя в недвижное лицо Караузия. – Лоно мое все еще плодоносно, но я сейчас чувствую себя Старухой, Вестницей Смерти…

Тело Караузия уже омыли водой из священного источника и перевязали его страшные раны. А сейчас для него рыли могилу рядом с могилой Гавена, сына Эйлан, который, если верить преданиям, тоже был отчасти римлянином. Диэрне хотелось похоронить возлюбленного с почестями, подобающими королю Британии, да только холодное это ложе для человека, с которым она возлежала в радости.

«Если бы я только посмела, я бы кинулась в ту же могилу и совершила бы Великий Обряд, как бывало в древние времена, когда Королева следовала за своим мужем и господином в загробный мир…» Но она не была Караузию женой, и это горе терзало ее еще больше, чем боль утраты: она проклинала собственную гордыню, заглушившую в ней голос сердца. Ведь это она во всем виновата – это ее решения принудили Караузия и Телери вступить в брак без любви, что и подтолкнуло Аллекта к предательству – это все ее рук дело! Если бы она не вмешалась, Караузий и по сей день бороздил бы свои обожаемые моря, а Телери была бы счастлива здесь как жрица Авалона. Диэрна раскачивалась взад-вперед, обняв себя руками, и рыдала, оплакивая их всех.

Много позже, когда шум празднества стих и землю окутали долгие сумерки середины лета, невыносимое горе, терзающее Диэрну, поутихло; она выпрямилась, заморгала, огляделась по сторонам. Она чувствовала себя опустошенной, словно слезы смыли все прочие чувства. Владела ею одна-единственная мысль. Пусть ее удел – рыдать, но другие женщины уснут сегодня в объятиях своих мужей, рядом с мирно посапывающими детьми, потому что Караузий защитил Британию.

В воздухе завибрировала барабанная дробь, размеренная, как биение ее собственного сердца. Диэрна поднялась на ноги: процессия облаченных в белое друидов спускалась по извилистой тропинке с Тора. Она отступила в сторону, пропуская их к погребальным носилкам; друиды подняли их и понесли; она зашагала следом. Так они сошли к кромке озера, где ждала задрапированная черной тканью ладья, чтобы увезти повелителя моря в его последнее плавание.

Могилу вырыли на Сторожевом холме – самом дальнем острове, что остался в пределах туманов и считался Вратами Авалона. Тот, кто не умел проходить сквозь туманную завесу, не обнаружил бы на нем ничего интересного: вот разве что у подножия холма угнездилась жалкая деревенька болотных жителей, точно так же, как у подножия Тора не было ничего, кроме нескольких христианских скитов. Но в незапамятные времена здесь был погребен еще один Защитник Авалона – дабы дух его оберегал долину и впредь. Когда Караузий прибыл на остров в первый раз, друиды встретили его песнопениями, величая гостя этим титулом. И теперь останкам его подобало упокоиться подле героя, о ком был сложен этот гимн.

К тому времени, как ладья доплыла до Сторожевого холма, совсем стемнело. Вокруг захоронения пылали факелы, роняя обманчиво-теплый отблеск на лицо покойного, озаряя светлые одежды друидов и синие платья жриц. Но Диэрна облеклась в черное, и хотя отблески огня мерцали и вспыхивали как падучие звезды, отражаясь от кусочков золота, вшитых в черное покрывало, никакой свет не пробился бы сквозь его тень: нынче ночью Диэрна была Владычицей Тьмы.

– Солнце ушло от нас… – негромко проговорила жрица, когда пение смолкло. – В этот день солнце полновластно царит в небесах, но теперь пала ночь. С этого мгновения и далее сила света будет убывать, пока мир не подчинит себе стужа середины зимы. – С каждым словом жрицы факелы словно бы тускнели. Учение о Таинствах придавало огромное значение колесу года – повторяющимся природным изменениям; теперь Диэрна прочувствовала их всей душой.

– Дух этого мужчины покинул нас… – Голос ее почти не дрожал. – Подобно солнцу, царил он во всем своем блеске; подобно солнцу, канул с небес. Куда же уходит солнце, когда нас покидает? Говорят, оно странствует в южных землях. Вот так же и этот дух летит ныне в Страну Вечного Лета. Мы оплакиваем его утрату. Но мы знаем, что в самом сердце зимней тьмы свет возродится. Посему мы отдаем это тело земле, из которой оно создано, в надежде, что его лучезарный дух однажды снова облечется в плоть и объявится среди нас в час нужды для Британии.

Тело опустили в могилу и принялись забрасывать ее землей. Кто-то заплакал, но глаза Диэрны были сухи. Ее слова не оставляли надежды для нее самой – да она ни на что и не уповала. Но Караузий не сдался – он продолжал бой, даже когда судьба от него отвернулась; и Диэрна знала, что и она тоже не отступится.

– Караузий одержал победу. Но победу – в мире духа. А в этом мире его убийца все еще жив и похваляется содеянным. Это Аллект – Аллект, которого он так любил – Аллекта ждет кара за предательство! В этот самый миг, когда потоки силы обращаются вспять, к разрушению и упадку, я насылаю на него проклятие.

Диэрна вдохнула поглубже и воздела руки к небесам.

– О Силы Ночи, я призываю вас обрушиться на убийцу – не жалкая волшба мне в помощь, но древние законы Неизбежности! Да не воссияет для него белый день, да не согреет его огонь, да не обретет он счастья в любви, пока не расплатится сполна за свое преступление!

Верховная жрица обернулась и простерла руки к озеру, что тихо плескалось под холмом.

– О Силы Моря, о лоно, из которого мы все вышли, о могучий океан, течения которого несут всех нас, пусть все его замыслы потерпят крах! Восстань во гневе, о Море, пожри убийцу, утопи его в своих темных потоках!

Диэрна опустилась на колени перед могилой и погрузила пальцы в рыхлую землю.

– О Силы Земли, коим мы ныне вручаем этот прах, пусть убийца не обретет покоя на земной тверди! Пусть сомневается в каждом своем шаге и в каждом сподвижнике, от которого зависит, и в каждой женщине, которую полюбит, пока не разверзнется под его ногами пропасть и не поглотит его!

Диэрна снова поднялась на ноги и улыбнулась жестокой улыбкой, глядя на потрясенные лица вокруг нее.

– Я – Владычица, и я налагаю на Аллекта, сына Цериала, проклятие Авалона. Так я рекла – да будет так!

Колесо года неспешно проворачивалось, близилась пора урожая; погода стояла солнечная и теплая, но в бурях недостатка не было – в стране бурлили и бушевали слухи. Император исчез. Кто-то говорил, он мертв, подло убит Аллектом. Другие возражали: да быть того не может, тела-то не нашли! Он, конечно же, жив и прячется от своих врагов! Перешептывались, что император бежал за море засвидетельствовать свою покорность Риму. Доподлинно знали одно: Аллект провозгласил себя Верховным королем и разослал гонцов во все концы Британии, созывая вождей и военачальников на великое клятвоприношение в Лондиний.

Жители Лондиния шумно ликовали и радовались. Телери вздрогнула от развеселых воплей и задернула плотные кожаные занавеси повозки. Внутри было душно, но весь этот гвалт и гам действовал молодой женщине на нервы; или, может, ее тяготило всеобщее внимание – столько глаз и мыслей сосредоточились на ней одной! Раньше, с Караузием, такого не было. Ну да к тому времени, как она приехала сюда к нему, его уже провозгласили императором. На сей раз все иначе: она – неотъемлемая часть церемонии. Ей полагается гордиться и восторгаться. Тогда почему же она чувствует себя пленницей, которую выставляет напоказ римский полководец-триумфатор?

Как только доехали до базилики, стало легче, хотя и там люди толпились в великом множестве. Столы уже ломились от яств. Правители и магистраты разглядывали Телери не столько с любопытством, сколько оценивающе. Телери пыталась высоко держать голову – и все-таки цеплялась за отцовскую руку.

– Ну и чего ты испугалась? – подбодрил ее Эйддин Минок. – Ты ж и без того уже императрица. Мне б догадаться заранее, когда ты еще нескладным подростком была, что я воспитываю Верховную королеву Британии, – я б тебе учителя греческого нанял.

Телери оглянулась на отца: в глазах его прыгали смешливые искорки. Она выдавила из себя улыбку.

Буйство красок в дальнем конце длинного прохода распалось на несколько отдельных фигур. Аллект, облаченный в пурпурную мантию поверх алой туники, казался сущим карликом рядом со своими дюжими широкоплечими спутниками. При виде Телери глаза его вспыхнули.

– Владыка Эйддин Минок, добро пожаловать, – церемонно произнес он. – Ты привез с собой дочь. Прошу, отдай ее мне в жены.

– Для того мы и приехали, господин…

Телери переводила взгляд с отца на Аллекта. А ее-то что ж, никто не спросит? Молодая женщина напомнила себе, что, в сущности, ее согласие было получено той ночью в Дурноварии, а остальное – убийство Караузия и все, что случилось потом – это лишь следствие того разговора.

Она вышла вперед, и Аллект взял ее за руку.

Пиршество грозило затянуться до бесконечности. Телери неохотно ковырялась в тарелке, без особого интереса прислушиваясь к разговорам. Обсуждали подарок, который Аллект сделал солдатам, провозгласив себя королем. Согласно традиции, императоры всегда так поступали – особенно узурпаторы, но Аллект проявил неслыханную даже по меркам императоров щедрость. С другой стороны, торговцы, по-видимому, ждали новых милостей. На Телери обращали внимание только вожди, в чьих жилах текла древняя кельтская кровь. Да, ее отец был прав: отчасти благодаря ей они и явились.

К тому времени, как новобрачных проводили в спальню, Аллект явно перебрал вина. Он шел, пошатываясь и едва не падая на жену. Телери, стиснув зубы, осознала, что никогда еще не видела, чтоб тот хоть ненадолго утратил контроль над собой. Объятия своего первого мужа она выносила с трудом. Но, помогая Аллекту раздеться, молодая женщина засомневалась, а сумеет ли ее второй муж вообще выполнить супружеский долг.

Телери уложила Аллекта на широкое супружеское ложе и сама прилегла рядом. Теперь, когда они остались одни, ей хотелось о многом его расспросить – не в последнюю очередь о том, как именно умер Караузий. Ее мучила совесть с самых тех пор, как она услышала о его гибели; в тот момент, когда она приняла любовь Аллекта, она в какой-то степени поняла, что тот задумал. Но Телери не ожидала, что известие о смерти первого мужа причинит ей такую боль.

Однако, когда она повернулась к новобрачному, тот уже храпел. В темные часы ночи Аллект проснулся, крича, что приближается Констанций во главе огромной армии, и у всех окровавленные копья. Всхлипывая, он прильнул к жене; Телери принялась утешать его как ребенка. На службе у Караузия тот явно чувствовал себя счастливее. А она, пусть счастливее и не была, по крайней мере, еще не утратила чести. Кто же из них троих виноват в этой трагедии? Пожалуй, что и Диэрна, с горечью подумала молодая женщина.

Спустя какое-то время Аллект подступился к жене с поцелуями, его объятия становились все более лихорадочно-пылкими, пока наконец он не овладел ею нетерпеливо и жадно. В конце концов он уснул, а Телери еще долго лежала в темноте, не смыкая глаз. Она так мечтала о свободе – и выбрала эту клетку! Но сделанного не воротишь; остается только терпеть.

Когда Телери забылась наконец беспокойным сном, ей привиделось, будто она молится Богине – так жарко и страстно она молилась только в детстве, мечтая вырваться из отцовского дома.

На Авалоне Диэрна тоже вооружилась терпением. Она наслала на Аллекта проклятие; а уж как именно оно сбудется, это зависело от высших сил. Но высшим силам, по-видимому, было не до того. Минула годовщина гибели Караузия, мир жил своей жизнью, как будто так и надо. Жрица ждала, сама не зная чего.

Прошел еще год. Если Британия и не была счастлива под властью Аллекта, никто не смел выразить свое недовольство вслух. Но он продолжал платить варварам, и на Саксонском берегу царил мир. Что до Констанция, хоть флот его и одержал победу над Караузием, но и сам понес немалые потери; как Караузий и предсказывал, римлянам требовалось время и деньги, чтобы построить достаточное количество транспортных судов и конвойных галер для вторжения на остров.

Луна стояла высоко в небе. И хотя она уже шла на убыль, однако ж светила достаточно ярко, затмевая летние звезды. В ее лучах мягко поблескивала соломенная кровля Дома дев, и колонны Дороги шествий словно бы светились изнутри. Диэрна вдохнула полной грудью ночную прохладу. Повсюду вокруг царило безмолвие. Безотчетная тревога, не дающая ей уснуть, по всей видимости, возникла на духовном плане. Что-то менялось, и отзвуки перемен эхом отзывались в мире чувств.

С тех пор как Британия отвергла владыку, избранного Авалоном, настал и минул еще один год; за все это время Верховная жрица не покидала острова, но время от времени до нее доходили слухи. Констанций наконец-то начал вторжение. Одни говорили, что он высадился под Лондинием и там вступил в бой с силами Верховного короля. Другие уверяли, что корабли причалили под Клаузентом и войско идет маршем к Каллеве. Будь Караузий жив, Диэрна призвала бы всю магию Авалона ему в помощь. Но никогда больше не станет она вмешиваться в события внешнего мира.

Диэрна уже собиралась вернуться в постель, как вдруг заметила, что кто-то бежит со всех ног вверх по холму. Это была Лина: ей поручили нести бдение у священного источника. Верховная жрица, нахмурившись, поспешила ей навстречу.

– Тише, тише, я здесь, с тобой. – Верховная жрица обняла девушку за плечи и подвела к скамейке. – Дыши глубже, еще глубже. Ты в безопасности… – Диэрна привлекла Лину к груди и не размыкала рук до тех пор, пока рыдания юной жрицы не превратились в судорожные всхлипывания, а дрожь не унялась. – А теперь расскажи мне, дочь моя, что тебя так напугало?

– Источник. – Лина со стоном перевела дух. – В лунном свете вода блестела словно зеркало. Я заглянула туда – и вдруг вокруг меня заклубились туманы, и я увидела битву: люди сражались на мечах. Так страшно! Столько крови! Хорошо, я хоть криков не слышала!

– Это были римляне? Ты видела Аллекта?

– Думаю, да… римские солдаты напали на бриттский лагерь. Палатки горели. В свете луны и огня все было видно как на ладони. Римляне явились во всеоружии, а наши – спали. Некоторые успели похватать щиты, но большинство выскочили в чем есть. Самое ожесточенное сражение кипело вокруг худощавого темноволосого бритта с золотым обручем на челе. Он бился храбро – но неумело.

«Аллект! – подумала Диэрна. – Наконец-то мое проклятие его настигло».

– Его дружинники пали один за другим. Римляне призывали короля сдаться, но он отказался признать себя побежденным, и его проткнули копьем – раз, и другой, и третий, пока он не рухнул на землю.

– Итак, он мертв, – вслух проговорила Диэрна, – и Караузий отомщен. Покойся с миром, возлюбленный, покойся с миром и ты, предавший его. Может статься, в другой жизни мы встретимся снова.

Той осенью, пока император Констанций, отвоевав для Рима Лондиний, купался в восхвалениях столичных льстецов, на землю обрушились ливни. В долине Авалон облака окутали Тор и нависли над самой водой, как если бы туманы, заграждавшие остров, стерли с лица земли внешний мир. Но невзирая на свинцовые небеса, Диэрна ощущала небывалую легкость, как будто у нее гора с плеч свалилась. Ее настроение передалось и жрицам: они наперебой обсуждали, как хорошо было бы обнести новой стеной овечий загон и заменить прохудившуюся соломенную кровлю над залом собраний.

Однажды утром вскорости после равноденствия прибежала в слезах послушница, выпасавшая овец: одна из ярочек протиснулась сквозь временное заграждение – и ищи свищи. После целой недели проливных дождей тучи наконец-то расступились и в воздухе повисла туманная морось, сквозь которую того гляди пробьется луч-другой солнца. После многих месяцев унылого безразличия Диэрне вдруг захотелось размяться – и она вызвалась сама поискать беглянку.

Это оказалось куда как непросто. После ливней вода поднялась, луговины, прежде сухие, теперь тоже превратились в болота. Диэрна тщательно выбирала, куда поставить ногу: и что ж этой глупой овце в загоне-то не сиделось! Однако ж на влажной земле отпечатки копыт отлично просматривались. Жрица прошла по следам вокруг холма, над священным источником и затем вниз через плодовые сады. Но следы уводили все дальше, обратно вдоль края озера и в направлении невысокого холма Бриги, чье святилище было обсажено яблонями.

Диэрна нахмурилась и постояла немного, размышляя. Этот холм, островом считавшийся весьма условно, теперь в самом деле превратился в остров. Над водой низко стелился туман, да такой густой, что даже неба не было видно, хотя белесое марево переливалось и мерцало в свете солнца. И однако ж Диэрне показалось, что под деревьями виднеется что-то серое. Где пролегает тропа, она знала, пусть рассмотреть ее и не могла. Жрица подобрала шест, прибитый к берегу волнами, и, прощупывая дорогу, вошла в воду.

Вокруг нее заклубился туман: стоило ей сделать первый шаг – и затрепетало полупрозрачное покрывало; второй шаг, третий – и густая завеса сокрыла от Диэрны и покинутый ею берег, и ее цель. Жрицу захлестнул древний страх; она застыла на месте, мутная вода заплескалась у лодыжек. «Это мои владения! – решительно сказала она себе. – Я знаю эти тропы с тех пор, как ходить научилась – я могу отыскать дорогу даже с завязанными глазами или во сне!» Диэрна вдохнула поглубже, призывая на помощь умения и навыки, помогающие успокоиться и взять себя в руки – за годы, проведенные на Авалоне, жрица овладела ими в совершенстве.

Рев в ушах стих – и тут невесть откуда донесся крик:

– Д’рна… помоги!

Голос звучал едва слышно – либо из-за расстояния, либо потому, что зовущий совсем обессилел; понять не удавалось – ведь туман заглушает звуки. Но Диэрна, разбрызгивая воду, кинулась вперед.

– Кто-нибудь, помогите… неужто никто не слышит?

Диэрна задыхалась, в глазах темнело: ее захлестывали воспоминания.

– Бекка! – Голос ее сорвался. – Кричи, не молчи! Бекка, я уже иду! – Она пробиралась вперед, нащупывая тропу шестом.

– Ох, Богиня, умоляю… я так старалась найти дорогу… – Слова стихли до невнятного бормотания. Но и этого вполне хватило. Диэрна развернулась, зашла в воду глубже, призвала на помощь внутренние зрение и слух – вот так же она некогда искала Караузия, – и наконец высмотрела в белесом мареве силуэт дерева: за корни его из последних сил цеплялась какая-то женщина.

Темные, перепачканные волосы, безжизненно обвисшие, словно водоросли; худенькая, перемазанная в иле рука… Диэрна вытянула утопающую из воды и втащила повыше на бугор: та оказалась легче ребенка. Но нет, это не дитя… Диэрна прижала ее к груди – и заглянула ей в глаза. Телери!

– Я думала… – Мысли Диэрны смешались. – Мне почудилось, что ты – моя сестра…

Изумление в лице Телери угасло, молодая женщина закрыла глаза.

– Я заблудилась в тумане, – прошептала она. – С тех пор, как ты отослала меня прочь, я все плутаю, не находя дороги. Я пыталась вернуться на Авалон.

Диэрна потрясенно глядела на нее сверху вниз, не находя слов. Услышав о том, что Телери вышла замуж за Аллекта, она хотела было проклясть и ее, да только сил не хватило. Похоже на то, что даже без ее проклятия Телери покарали те же самые силы, что сокрушили убийцу Караузия. Но Телери осталась жива! Туман стелился вокруг них точно вязкая, влажная завеса. В целом мире не осталось больше ничего: только они с Телери и яблоня.

– Ты прошла сквозь туманы… – медленно проговорила Диэрна. – Это возможно только для жрицы… или если откроется путь через Фаэри.

Осознание приходило медленно, словно пробиваясь сквозь толщу воды. Сможет ли она простить эту женщину, из любви к которой Аллект обратился против своего господина? Сможет ли она простить себя за то, что была так уверена, будто знает волю Богини, и всех их запутала в тенетах злой судьбы? Диэрна вздохнула, сбрасывая с плеч бремя, о котором до сих пор даже не догадывалась.

– Прости меня… Я не та, кого ты искала… – прошептала Телери.

– Разве? «Обещаю, что стану относиться к каждой женщине, живущей в этом святилище, как к сестре, матери или дочери, как к родне своей по крови…» – Жрица повторяла клятву Авалона, и голос ее постепенно набирал силу.

– Диэрна… – Телери подняла на нее взгляд: темные глаза, по-прежнему дивно прекрасные на искаженном от горя лице, наполнились слезами. Диэрна попыталась улыбнуться, но она уже и сама плакала: она смогла лишь крепче прижать Телери к себе, баюкая словно ребенка.

Верховная жрица сама не знала, сколько времени прошло, прежде чем обе они успокоились. Их по-прежнему окружало белое облако; резко похолодало.

– Похоже, мы тут застряли до тех пор, пока туман не рассеется, – заявила она бодрым тоном, так не подходящим к ее словам. – Но с голоду мы не умрем: на ветках еще остались яблоки. – Бережно усадив Телери под деревом, Диэрна встала и потянулась за спелым плодом. И тут на ее глазах воздух над водой словно бы всколыхнулся, а затем из тумана появилась женщина с шестом на небольшой плоскодонке вроде тех, которыми пользовались болотные жители.

Женщина остановила плоскодонку и, сощурившись, всмотрелась в туман. Она казалась знакомой, и однако ж, мысленно перебирая жителей болотных деревень, жрица никак не могла вспомнить ни ее лица, ни имени. Несмотря на холод, лодочница была боса и одета лишь в накидку из оленьей кожи; на челе ее красовался венок из ярких ягод.

– Эй! – Диэрна наконец-то обрела голос. – Сможет ли твоя лодка перевезти двух заплутавших женщин обратно на Тор?

– То есть двух Владычиц Авалона – нынешнюю и будущую; за этим я и пришла… – донесся ответ.

Диэрна заморгала, наконец-то поняла, кто за ними приехал, и низко поклонилась.

Опасаясь, что королева Фаэри исчезнет так же неожиданно, как и появилась, Диэрна поспешно подсадила Телери в лодку и вскарабкалась на борт следом за нею. А в следующее мгновение плоскодонка уже заскользила внутрь облака, в густой переливчатый туман: таким он порою казался на пути во внешний мир.

Они вынырнули из облака – и окунулись в ясный свет Авалона.