Порою, когда воздух над холмами густел и туман заволакивал болота под Стеной, Телери представлялось, будто она снова вернулась на Авалон. И всякий раз, к вящему ее изумлению, эта мысль отзывалась в сердце невыносимой болью. Нет, это не Летняя страна, напоминала себе молодая женщина, глядя по сторонам с седла невысокой лошадки; это болота во владениях бригантов, и сама она больше не жрица Авалона, но императрица Британии.

Всадник, едущий впереди нее, придержал лошадь, оглянулся и вопросительно посмотрел на свою спутницу, как будто услышал ее вздох. Телери изобразила улыбку. За два года, с тех пор как Караузий объявил себя императором, Аллект стал ей хорошим другом. Он не выдерживал длительных переходов, и моряк из него был никудышный, но за рабочим столом он свершал чудеса, а императору такие люди еще нужнее, чем военачальнику: без талантливых финансовых советников ему как без рук.

Иногда Телери просто поражалась тому, что Караузий удерживается у власти так долго. Когда, на основании единодушного одобрения армии, он провозгласил себя императором, молодая женщина была уверена: Рим обрушится на узурпатора огнем и мечом еще до конца года. Но, по-видимому, в Британии можно было позволить себе бунтовать безнаказанно, в отличие любой другой провинции – во всяком случае, если ты царишь на море и пользуешься покровительством Авалона. И однако ж Телери показалось, что даже Караузий изрядно удивился, когда Максимиан, проиграв морское сражение, ответил на его дерзкое заявление сухим официальным письмом, признавая его своим августейшим собратом-императором.

Разумеется, у римлян были свои резоны: мир, заключенный Максимианом с франками, продлился недолго; младший император все еще пытался приструнить алеманнов на Рейне и помешать франкским племенам заполонить Галлию, а Диоклетиан сражался с сарматами и готами на Данувии. Ходили слухи о беспорядках в Сирии. У Рима не хватало людей, чтобы одновременно вести войну где-то еще. Пока Британия не угрожала остальной части империи, императоры, видимо, решили, что могут предоставить Британию самой себе – пускай сама себя и защищает. А сам Караузий постепенно убеждался, что править Британией куда сложнее, нежели просто оборонять Саксонский берег.

Телери окинула встревоженным взглядом серую каменную гряду, что волнистой линией вилась по холмам. По ту сторону жили пикты – такие же кельты, как и бриганты по эту сторону Стены; и однако ж дикие племена Альбы испокон веков внушали своим романизированным сородичам не меньший ужас, нежели ныне саксы – южным бриттам.

Телери набросила на голову капюшон тяжелого плаща: туман все густел, мир съеживался до клочка песчаной дороги в окружении белесой мути. Песок потемнел от влаги, на вереске поблескивали капли воды. Если так пойдет и дальше, придется зажечь факелы, хотя до вечера еще далеко. Проводник остановился, предостерегающе поднял руку; Телери натянула поводья и прислушалась. В такую погоду звуки распознать непросто, но эскорт явно обеспокоился…

Воины окружили ее кольцом и выставили копья. Сражаться они были готовы, а вот спасаться бегством было бессмысленно – ведь даже на дороге в двух шагах ничего не разглядишь. Телери насторожила уши: из тумана доносилась мерная чеканная поступь и бряцанье металла – непохоже на разнузданных и буйных пиктских всадников, они ж к дисциплине не приучены! Звук приближался, делаясь все громче. Аллект осадил коня, загородил собою молодую женщину и со скрежетом вытащил из ножен меч. Да много ли от того меча толку? Телери знала, что Аллект регулярно упражняется с одним из центурионов, но учиться мечевому бою он начал всего-то два года назад. Однако ж решимость юноши встать между нею и опасностью немало ей польстила.

Мир словно застыл. Затем в сумраке замаячили какие-то тени – из тумана выступил отряд легионеров и остановился прямо перед Телери.

– Опцион Гай Мартин из Виндоландского гарнизона, откомандирован сопровождать императрицу. – Воин лихо отсалютовал.

– Но при госпоже Телери есть эскорт… – начал было Аллект.

– Нам приказано обеспечить подкрепление на пути до Корстопита, – строго пояснил опцион. – Прошлой ночью пикты прорвались под Верковицием. Император бросился в погоню, а нас отрядили доставить вас до города в целости и сохранности. – Опцион, похоже, был не слишком-то рад назначению в охрану, когда его товарищам предстоит жаркое дельце.

Вот теперь Телери поняла, почему Караузию так не хотелось отпускать ее из безопасного Эбурака. Она всегда воспринимала Стену как преграду столь же несокрушимую, как туманы вокруг Авалона, но каменная лента казалась такой хрупкой на фоне грозных бескрайних болот. Ведь заграждение это возведено руками людей, а то, что построили одни, могут разрушить другие.

К тому времени, как отряд добрался до Корстопита, уже стемнело, а туман превратился в мелкую промозглую морось. Город был удачно расположен на северном берегу реки, там, где военная дорога пересекалась со старым наезженным трактом, уводящим в Альбу. В былые годы население Корстопита подросло: сюда переселили множество ремесленников, производящих все необходимое для снабжения войск; здесь обосновались те, кто заведовал имперскими зернохранилищами. Но молодой императрице, пока она ехала по главной улице к гостинице, городишко показался унылым и мрачным. Струйки дождя затекали за шиворот, бедра ныли. Многие дома стояли заброшенными; другие явно нуждались в починке.

Вот уже много лет каждый император, приезжающий лично осмотреть Стену, останавливался в Корстопите, и казенная гостиница была и вместительной, и комфортной. Пусть ее не украшали мозаики, зато дощатый пол устилали плотные ковры – полосатые, по обычаю местных племен; а в сценах охоты, нарисованных на стене каким-то солдатом с художественными наклонностями, была своеобразная грубая красота. Телери переоделась в сухое, согрелась у пылающей жаровни; к тому времени, как она присоединилась к Аллекту в просторной трапезной, она взбодрилась настолько, чтобы с сочувствием выслушать его сетования.

– Император силен и крепок, его хранят сами боги, – ответствовала Телери, когда казначей в третий раз вслух забеспокоился, а удалось ли Караузию найти укрытие. – Того, кто привык расхаживать по палубе в бурю и шторм, легким дождичком не напугаешь.

Аллект поежился – и тут же широко усмехнулся собеседнице. Морщинки тревоги, из-за которых он обычно казался старше своих лет, разгладились.

– Караузий вполне способен сам о себе позаботиться, – повторила Телери. – Я очень рада, что ты здесь, со мной!

– Наш союз оказался успешен. – Аллект посерьезнел, но в выражении его лица по-прежнему ощущалось что-то мальчишеское – удивительно ли, что при взгляде на него у Телери всегда теплело на душе. – У Караузия – сила и власть, люди за ним идут. А я – работаю головой: я просчитываю, помню и предвосхищаю все то, о чем воителю задумываться некогда. А ты, госпожа – Священная королева. Ты воплощаешь в себе любовь, ради которой все и совершается!

Любовь? Телери изогнула бровь, но ничего не сказала: ей не хотелось подтачивать его наивную веру. Когда-то она любила Диэрну и Авалон; но их у нее отобрали. С тех пор как Караузий стал императором, он стал чаще разделять ложе с женой – он нуждался в наследнике, но Телери так и не забеременела. Может статься, малыш сблизил бы супругов; как бы то ни было, молодая женщина привыкла смотреть на мужа с уважением и даже с теплотой, но связывал их в первую очередь долг.

А любила ли она Британию? Но что такое Британия? Телери были милы земли дуротригов, где она родилась, а вот в здешних северных болотах она ровным счетом ничего хорошего не видела. Возможно, если бы ей позволили изучать Таинства так же долго, как Диэрне, она бы научилась любить и отвлеченную идею.

Вот из-за пристрастия Диэрны к отвлеченным идеям бедную Телери и отправили в изгнание! Ей никогда не хотелось быть императрицей Британии – не больше, чем править в самом Риме. Для нее и то, и другое казалось чем-то ненастоящим. Она уже и о свободе-то перестала мечтать. Внезапно молодой женщине подумалось, что она вообще разучилась испытывать сильные чувства к чему бы то ни было.

Известия о Караузии пришли за какой-нибудь час до того, как император прибыл собственной персоной – на конных носилках, с глубокой раной в бедре: какой-то пиктский всадник сумел-таки пробиться к нему сквозь строй охраны.

– Драться на море я привык – даже когда волны швыряют корабль туда-сюда и палуба уходит из-под ног, – объяснял он, морщась от боли, пока армейский хирург менял повязку на ране, – но сражаться верхом – совсем другое дело! Ну да мы их остановили; сбежало не больше полудюжины – пусть теперь расскажут своим вождям, что император Британии сумеет защитить свои земли не хуже, чем когда-то – римляне.

– Но господин мой, даже если б ты сидел на лошади крепко, как какой-нибудь сармат, ты все равно не можешь успеть везде! Сила Стены – в людях, но и людям надо что-то защищать! Последним из императоров, у кого дошли руки укрепить Стену, был Север – а с тех пор два поколения сменилось. В здешних краях перестраивать надобно все, а у нас нет средств на подвоз древесины и камня.

– Верно, – кивнул Караузий, – но здесь и населения меньше, и многие строения заброшены. Мы их снесем, а камень пустим на упрочение оставшихся. Так про них и скажут: маленькие, зато удаленькие. – Караузий закусил губу: хирург как раз умащал рану целебной мазью. – Прямо как наша Британия… – быстро докончил император. На лбу его выступила испарина.

Аллект раздосадованно покачал головой.

– Все плохо? – спросил он, когда хирург принялся убирать инструменты. – Последствия скажутся?

Хирург, родом из Египта, уже не первый десяток лет жил вдали от родного солнца, но до сих пор зябко кутался в шарфы и накидки. Он пожал плечами и улыбнулся.

– Силы ему не занимать. Случалось мне обрабатывать раны куда серьезнее, причем пострадавший вскакивал с постели и шел в бой уже на следующий же день.

– Я возьму на себя заботу о больном, – заявила Телери. – Если императрица приказывает, то даже император обязан подчиняться.

Врач кивнул.

– Если он будет лежать спокойно и даст ране зажить, все будет хорошо – только шрам останется.

– Еще один шрам… – недовольно откликнулся Караузий.

– Сам виноват – как можно рисковать своей головой в стычке, когда там за глаза хватило бы прослужившего лет пять командира конного отряда! – сурово отчитал его Аллект.

– Если бы такой командир у нас был, – возразил император. – В том-то и беда. Теперь, когда мы больше не отправляем в Рим собранные налоги, Британия процветает – и становится тем более соблазнительной добычей для хищных волков с моря или с суши. Южным племенам запрещалось носить оружие на протяжении стольких поколений, что ополченцы из них никакие, и в большинстве своем они вообще не хотят покидать свои дома и служить в армии. Мне рассказывали, с той же проблемой столкнулся Рим в первые годы империи.

– И как же эта проблема решилась? – спросила Телери.

– Солдат набирали в недавно покоренных варварских землях: ведь тамошние юнцы еще не успели позабыть о том, что они воины.

– Не думаю, что Диоклетиан позволит тебе набирать рекрутов в своих владениях, – покачал головой Аллект.

– Правда твоя… но где-то найти людей надо… – Караузий умолк и даже не стал возражать, когда врач велел всем остальным выйти и дать больному отдых.

Ох и задаст он всем жару, как только боль поутихнет, подумала про себя Телери. Прикованный к постели Караузий выглядел непривычно беспомощным, и у молодой женщины неожиданно для нее самой болезненно сжалось сердце от жалости к нему.

На протяжении всей зимы, пока заживала рана, Караузий напряженно размышлял о том, как бы ему уравновесить денежные и людские ресурсы. Под его властью и под управлением Аллекта страна процветала и богатела, но пока золото лежит в казне, от него ни толку, ни проку. Деньги нужны для того, чтобы покупать боевую силу. Дикие племена севера – это заклятые враги: жители романизированной Британии их не потерпят, даже если бы и удалось нанять их на службу императору. Караузий понимал, что искать нужно не здесь.

Караузий все чаще и чаще грезил о песчаных пустошах и заросших тростником и ситником болотах своей родины на противоположном берегу Пролива и о плодородных полях, отвоеванных у моря. Люди, эти поля возделывающие, честны и надежны, тверды сердцем, хорошие воины, а для младших сыновей земли всегда не хватает. Надо думать, если их позвать сюда, кто-нибудь да явится.

А что до саксов… на их побережье вдоль Северного моря, к востоку от земли ютов, выжить так же трудно, как и в землях менапиев. Саксы ходят в набеги не только во имя славы, но еще и того ради, чтобы взять богатую добычу и накормить дома голодные рты. Если Караузий обратится к ним как земляк, возможно, он сумеет связать их договором; а если он оплатит безопасность своих земель данью, он будет отнюдь не первым императором, который тратит собранные налоги на то, чтобы откупиться от врагов.

Дайте ему только вернуться в Лондиний – и так он и поступит. Другого решения проблемы Караузий не видел.

В майские иды у юго-восточного побережья Британии появились три паруса. За прошедшие годы даже последний из подпасков научился распознавать паруса саксонского судна, сшитые из кожаных лоскутов. В деревнях ударили было тревогу – но тут же изумленно примолкли: ладьи прошли мимо.

Дозорные под Рутупией, памятуя о приказе, в угрюмом молчании наблюдали, как корабли вошли в устье реки Стаур и на веслах двинулись вверх по течению. На закате дня они добрались до Дуроверна, племенного города кантиев: его новоотстроенные стены отсвечивали розовым в закатных лучах.

С крыльца базилики Караузий наблюдал, как германские вожди прошествовали по главной улице вместе со всеми своими воинами; их сопровождали легионеры с факелами, идя след в след и с беспокойством сознавая, что им, чего доброго, придется защищать давних врагов от ненависти горожан. Если гости и ощущали нависшую в воздухе напряженность, то виду не подавали; оглядываясь по сторонам, они то и дело широко усмехались – не иначе радуясь опасности.

Но Караузий изложил свое приглашение в словах, саксам понятных, и если сам он родной язык подзабыл, молодые воины из племени менапиев, которых он набрал в Нижней Германии в свою личную охрану, пришли ему на помощь. А чтобы доводы его прозвучали еще убедительнее, он загодя велел пошить себе одежду на германский манер: длинные штаны, стянутые у лодыжки, из тонкой шерсти, выкрашенной в густой золотистый цвет, и синюю льняную тунику, богато отделанную тесьмой из греческой парчи; и украсил себя браслетами и золотым торквесом. На поясе, искрящемся круглыми золотыми накладками, висел видавший виды римский меч конника – спата, как напоминание гостям о том, что они имеют дело с воином. А поверх всего Караузий накинул имперскую пурпурную мантию и скрепил ее тяжелой золотой фибулой – как оно и подобает императору.

Весь наряд его недвусмысленно говорил: вот стоит знатный, могущественный вождь, а не какой-нибудь там пронырливый римлянин, который собственную честь за золото продаст; король-кольцедаритель, с которым вольному воителю не зазорно заключить почетный союз. Впрочем, глядя на приближающихся гостей, Караузий думал не о символике своего наряда, но о том, насколько он удобнее римской тоги.

В базилике накрыли пышный пир. Караузий воссел во главе длинного стола, германские вожди – по левую и правую его руку. Дальше на скамьях разместились их дружинники; рабы щедро подливали им галльского вина. Бритты привыкли всех пиратов считать саксами, но на самом-то деле среди морских разбойников встречались представители самых разных племен. Высокий, статный гость, сидевший справа от императора, звался Хлодовиком: он был из тех самых салических франков, что как раз сейчас причиняли столько беспокойства Максимиану. Рядом устроился коренастый здоровяк с седой бородой – один из последних герулов, еще живших на севере: он вместе со всей дружиной присоединился к вождю англов, Вульфхере. И тут же – угрюмый фриз по имени Радбод.

– Доброе у тебя вино, – похвалил Вульфхере, осушив чашу до дна и жестом веля рабу наполнить ее заново.

– Пью за тебя, – отозвался Караузий, в свой черед поднимая чашу. Он загодя подготовился: уменьшил вместимость чаши за счет того, что частично заполнил ее воском. Пить он умел: сказывалась служба во флоте; но германские воины по части выпивки любого заткнули бы за пояс, а отставать от них было нельзя – уважать перестанут!

– Твоим вином мы, конечно же, не побрезгуем, но дома у нас найдутся амфоры с вином ничуть не хуже этого, – встрял Хлодовик.

– За них плачено кровью, – отозвался Караузий. – Не лучше ли получить вино в подарок, а кровь лить во имя более благородных целей?

– Да ладно? – расхохотался Хлодовик. – Твое вино разве не из Галлии? Не оскудели ли, часом, твои погреба с тех пор, как ты раздружился с Максимианом?

– Так за последние год-два твои родичи в Белгике ему скучать не дают, – Караузий рассмеялся. – Чтобы помешать торговле с Британией, у него ни кораблей, ни людей не хватит.

– Вино – хорошо, – согласился Радбод, – но золото еще лучше.

– У меня и золото есть… для друзей. И еще серебро с Мендипских рудников. – Караузий подал знак, и рабы внесли корзины с хлебом, блюда с яйцами, сыром и устрицами, жареную телятину и оленину.

– А каких же даров ты в свой черед ждешь от «друзей»? – осведомился Хлодовик, отрезая от телячьей голяшки кусок за куском. Пировали они, по варварскому обычаю сидя за столом; однако ж вожди ели с серебряных блюд и пили из стеклянных кубков: такого рода предметы роскоши они ценили ничуть не меньше, чем римляне.

– Пусть ваши юноши ищут славы на других берегах. Награда удвоится и утроится, если сами вы выступите против тех, кто нападет на нас с моря.

– Но ты ж, господин, боец не из худших. Зачем ты лишаешь себя возможности отличиться в бою? – со смехом спросил Вульфхере, осушив очередную чашу.

– Правду сказать, я бы предпочел драться на море. Но теперь, когда я стал тут Верховным королем, я вынужден много времени проводить на севере, воюя с Расписным народом.

– И ты хочешь, чтобы волки стерегли овец в твое отсутствие? – Вульфхере, забавляясь, покачал головой.

– Волк – благородный зверь; волкам я доверяю больше, чем псам, – отозвался Караузий. С первым мясным блюдом покончено; теперь воины отрезали сочные ломти от зажаренного целиком кабана, глазурованного медом и обложенного яблоками.

Вульфхере оторвался от еды и внимательно пригляделся к хозяину.

– А ты не римлянин, пусть тебя и зовут императором…

– Я родился в болотах менапиев, – улыбнулся Караузий. – Но теперь я принадлежу Британии.

– Мы, волки, голодны, и волчат нам кормить надо, – вмешался Радбод. – Сколько дашь?

Когда с мясом было покончено, внесли блюда с томлеными фруктами, сладкими лепешками и пирогами, и разговор сделался более предметным. Амфоры с галльским вином пустели одна за другой. Караузий осушал чашу за чашей, не отставая от гостей, и надеялся про себя, что утром сумеет-таки вспомнить все, о чем шла речь.

– Что ж, по рукам, – заявил наконец Хлодовик. – Об одном лишь еще хочу тебя просить.

– О чем же? – спросил Караузий. В крови его пело вино – или, может, радость победы.

– Весьма хотелось бы мне послушать о том, как ты разбил флот императора Максимиана…

Караузий медленно встал, держась за край стола, дождался, чтобы мир перестал вращаться, и, переставляя каждую ногу с предельной осторожностью, двинулся в бесконечно-долгий путь к двери. У него получилось! Именем Юпитера Фидия он поклялся платить дань, а варварские вожди присягнули ему на верность, призвав в свидетели Инга, и Сакснута, и Водена-Копейщика. Теперь все они так и уснули, сидя за столом, подложив под голову руку, а их воины похрапывали, растянувшись на лежанках, что разложили для них прямо на полу пиршественного зала. Но он – Караузий – всех победил: и в переговорах, и в попойке – только он один уходит из зала на своих ногах!

Ему хотелось в постель. Ну то есть в постель к Телери. Он явится к жене прямиком с поля боя и вручит ей свою победу. Эфрид, младший из телохранителей-менапиев, ждал у двери. Караузий оперся на его плечо и рассмеялся, путаясь в словах. Донести смысл до мальчишки ему все-таки удалось: тот повел его по коридорам, потом на улицу и через дорогу к близстоящему дому, принадлежавшему городскому магистрату: там император разместился вместе со своей свитой.

– Тебе нужна помощь, господин? – спросил Эфрид на пороге спальни. – Позвать ли раба или…

– Нет… – благодушно отмахнулся Караузий. – Я ж моряк, ты чо, забыл? Во флоте тебя на смех подымут, если пить не умеешь! Щаз разденусь… – Он споткнулся, схватился за стену, чтобы не упасть. – Небось жена поможет… – Он снова расхохотался.

Покачав головой, телохранитель открыл дверь в покои императрицы и поднял факел повыше, освещая Караузию дорогу.

– Телери! – заорал тот. – Свершилось! Я победил! – Он, пошатываясь, двинулся к постели; перед ним в мерцающем свете факелов изломанными волнами катилась его тень. – Морские волки заключили с нами союз! – Весь вечер Караузий изъяснялся на языке германцев и, сам того не сознавая, продолжал говорить на нем и сейчас.

Факел осветил постель. Покрывала всколыхнулись. Побелевшее лицо, расширенные глаза… Телери пронзительно закричала.

Караузий отпрянул назад – и почувствовал, что падает. Последнее, что он запомнил – все выпитое на пиру вино наконец-то его одолело! – это неизбывный ужас в глазах жены.

Поутру император проснулся: голова раскалывалась, во рту словно козел ночевал. Он поморщился, от души надеясь, что германским вождям сейчас еще хуже. Он что, стареет, если после развеселой ночной пирушки чувствует себя совсем разбитым? Он открыл глаза и обнаружил, что лежит в постели Телери. Один.

Он громко застонал, дверь открылась. Личный слуга ловко и деликатно снял с господина залитый вином германский наряд, дал умыться и надел на него чистую тунику.

Караузий обнаружил жену в небольшой столовой – триклинии – где они частенько завтракали. Молодая женщина подняла глаза на вошедшего, и Караузий словно прирос к месту: в лице Телери, так же, как и накануне ночью, читался панический страх.

– Я прошу прощения за то, что потревожил тебя, – сухо проговорил он. Телери молча смотрела в свою тарелку. – Мне хотелось рассказать тебе о своей победе. Мы заключили договор. Германские вожди пришлют своих воинов.

– Саксы… – прошипела Телери, до боли стискивая кулачки в складках своего платья.

– Фризы, франки и герулы, – поправил Караузий. Да что такое на нее нашло? Она же знала о прибытии германских вождей!

– Для меня все они – саксонские волки! Я думала, что справлюсь, выдержу – так много времени прошло… – Телери помотала головой. По щекам ее текли слезы.

– Телери! – воскликнул Караузий, шагнув к ней.

– Не прикасайся ко мне! – закричала она и вскочила на ноги так резко, что опрокинула скамью. – Ты – один из них! Я думала, ты римлянин, но сейчас я смотрю на тебя – и вижу его лицо!

– Чье лицо, Телери? – голос Караузия дрожал от напряжения: он с трудом сдерживался, чтобы не наорать на жену.

– Того сакса… – ответила она еле слышно. – Разбойника, который попытался взять меня силой, когда мне было восемнадцать…

Шло лето. Для южных областей провинции год выдался спокойным и мирным как никогда. Саксы, на устах которых еще не отзвучали слова клятвы, а в кошелях звенело бриттское золото, уплыли к другим берегам. А вот ирландцев никакие договора не связывали: участились набеги в земли силуров и деметов. Император вместе с домочадцами выехал на запад, чтобы оборонить тамошних жителей.

Телери просила оставить ее с отцом, но Караузий, памятуя о том, с каким почтением западные племена относятся к своим королевам, решил взять жену с собой: как зримое свидетельство того, что император уверен в своей способности защитить своих подданных. Телери думала про себя, что он, верно, надеется в поездке снова залучить ее на свое ложе. Она пыталась обуздать свои чувства, но после пиршества в Дуроверне прикосновения мужа сделались для нее невыносимы. Даже когда он не одевался на манер менапиев и вокруг не толпились его варварские телохранители, она по-прежнему видела в нем ненавистного врага.

У императрицы были свои слуги и домочадцы. Она ехала в конных носилках в окружении собственной свиты и если отказывалась разделять супружеское ложе, то с легкостью оправдывалась тем, что устала в дороге и нуждается в отдыхе. Когда они доберутся до Венты Силурум, покои у супругов будут общие и отговариваться станет труднее. Так что, когда отряд приблизился к устью Сабрины, Телери испросила дозволения свернуть на юг, к Акве Сулис, дабы омыться в целебных водах. Караузий, вероятно надеясь, что время сгладит разлад, согласился.

Вечером накануне того дня, когда супругам предстояло разъехаться в разные стороны, отряд остановился на отдых в Коринии, древней столице добуннов, где дорога Фосс-Уэй пересекала главный западный тракт. Городок был небольшой, но богатый: здесь было много мозаичных мастерских, и местные искусники славились на всю Британию. Постоялый двор – mansio – просто-таки ослеплял роскошью. Пожалуй, даже в Риме такого великолепия не сыщешь, подумала про себя Телери, опускаясь на ложе. Каково же было ее изумление, когда дверь открылась – и в комнату вошла Диэрна!

Как всегда, одним своим присутствием Верховная жрица затмевала все и вся: рядом со строгой простотой ее синего одеяния вся обстановка вдруг показалась громоздкой и кричаще-безвкусной. Но в следующий миг Телери вспомнила о том, что она сама – императрица и, значит, стоит выше всех жриц вместе взятых, с достоинством выпрямилась и осведомилась, что Диэрна тут делает.

– Исполняю свой долг – я пришла поговорить с твоим мужем и с тобою. – Жрица уселась на скамью. Телери внимательно пригляделась к гостье: ее судорожно сцепленные руки до странности не вязались с невозмутимо-спокойным обликом.

– А Караузий знает, что ты здесь? – Телери снова откинулась к стене, изящно расправив складки темно-красной паллы[30].

В ответе нужды не было: дверь снова открылась и на пороге возник Караузий собственной персоной. За ним по пятам, как всегда, следовал Аллект. Позади маячили рослые фигуры телохранителей; молодая женщина непроизвольно напряглась. Дверь закрылась, отгородив от нее ненавистных варваров.

Император остановился как вкопанный, воззрился на гостью во все глаза и почтительно ей отсалютовал:

– Госпожа, ты оказываешь нам великую честь.

– Это так, – отозвалась Диэрна. – Я оказала тебе честь, а вот ты, вырядившись в эти варварские тряпки, нам чести не делаешь.

Телери затаила дух. Диэрна, надо отдать ей должное, попала в самую точку! Караузий опустил глаза на свои штаны – такие только германцы и носят! – и покраснел, но когда он снова поднял голову, в лице его не читалось ни тени раскаяния.

– Я родился варваром, – тихо проговорил он. – Это одежда моей юности, она удобна. Так одеваются мои союзники.

Глаза Диэрны метали молнии:

– Выходит, ты отвергаешь богов Британии, которые вознесли тебя так высоко? Свинье не зазорно рыться в грязи, но человек-то понимает, чего можно и чего нельзя! Ты стоял на Священном Торе и слышал пение летних звезд. На твоих предплечьях были изображены драконы задолго до того, как Атлантида ушла на дно морское. Или ты отречешься от мудрости, обретенной в течение столь многих жизней, и снова увязнешь в трясине, где барахтаются младенческие расы? Ты принадлежишь не им, но Британии!

– Согласен. Но что такое Британия? Дерево, под которым укрываются народы, воздевает ветви к небу, – медленно проговорил Караузий, – но корнями оно уходит в землю, иначе погибнет. Британия – больше, чем Авалон. Я много разъезжал по острову из конца в конец, я повидал людей из всех уголков империи, чьи сыновья любят эту землю как свою родину. Я намерен защищать их всех – всех тех, кто был отдан под мою руку. Не осуждай меня, если я утешаюсь чем могу и где могу… – Он нашел взглядом Телери – и тут же отвел глаза.

– Тебя поддерживает бриттская знать, короли и вожди, в жилах которых течет древняя кельтская кровь – они-то и сделали тебя императором! – вскричал Аллект. – Или ты отдашь их дары рабам?

Караузий выпрямился, кровь снова бросилась ему в лицо.

– Ты тоже против меня, да? Я думал, что уж на твою-то верность могу рассчитывать!

– Тогда, может статься, тебе стоит задуматься, а кому присягал на верность ты! – горько бросил Аллект. – Если ты твердо решил вернуться к корням своим, так не жалуйся, если я вспомню о том, что мои праотцы были королями белгов!

Караузий долго всматривался в его лицо. Затем перевел взгляд на Диэрну, а потом и на Телери; та отвернулась. Наконец он вздохнул.

– Поступайте как знаете. Но вы все не правы. Я отлично помню, кто сделал меня императором – первыми меня признали солдаты и матросы с моих кораблей, а вовсе не бриттские правители, которые и оружие-то носить разучились. Когда-то Британия была кельтской, но те времена давно прошли. Выходцы из самых разных народов льют свою кровь в Моридуне, чтобы защитить вас. Мое место – рядом с ними. А спорить о доктринах и принципах я предоставляю вам.

Императрица Британии отправилась в Акве Сулис, дабы омыться в священных водах и сделать подношения Богине. А женщина по имени Телери надеялась исцелить в этих едких, пузырящихся водах мятущуюся душу. Удастся ли? Диэрна объявила, что поедет с нею, и даже сама императрица не смогла отказать Владычице Авалона. Но, пока ее конные носилки, раскачиваясь, плыли над каменным мостом через Эйвон, Телери подняла глаза на лесистые холмы над городом – и ощутила, как на нее мало-помалу нисходит умиротворение.

Храм и прилегающие здания были построены в эллинистическом стиле еще императором Адрианом. При Адриане святилище, должно быть, ослепляло великолепием, подумала про себя Телери. Но за много лет камни истерлись, фрески поблекли. Молодой женщине казалось, что это место стало частью самой Богини – приветное, уютное, словно одежда, которая со временем принимает форму тела своего владельца.

Войдя во внутренний двор, Телери задержалась перед алтарем напротив источника и бросила на угли щепоть-другую благовоний. Она всей кожей ощущала близость Диэрны: под ее покрывалом таилась великая сила – так же, как за тенью маячит свет. Жрицы Сулис поприветствовали Владычицу Авалона как сестру и сподвижницу, но в храме Сулис Диэрна власти не имела: Телери подумала об этом не без тайного удовольствия.

Они пересекли двор и поднялись по ступеням храма: с фронтона на них недобро глядели стражницы-Горгоны в окружении нимф. Внутри мягкое сияние светильников озаряло статую Минервы Сулис, изваянную в полный рост; под бронзовым шлемом поблескивали вызолоченные черты. Несмотря на воинские доспехи, в лице ее читалась безмятежная задумчивость.

«Госпожа, – думала Телери, глядя на Богиню снизу вверх, – научи меня мудрости! Даруй мне душевный покой!» Нежданно-негаданно Телери вспомнилось, как поют жрицы на Священном Торе, омытые серебряным заревом луны. Тогда она и впрямь чувствовала незримое присутствие Богини и всем своим существом вбирала ее свет. А здесь ощущала только эхо той силы – и сама не знала, в чем кроется причина: в природе ли храма или в ее собственной душе.

На второй день своего приезда Телери омылась в водах. Для всех прочих гостей доступ в храм был закрыт, дабы императрицу с ее спутницами никто не побеспокоил. Сквозь колоннаду, ограждающую Большую Купель, хорошо просматривался внутренний двор и алтарь, у которого она молилась накануне. Свет, отражаясь от воды, мерцал на потолочных балках; в следующем помещении водяное марево над подогретым бассейном одевала полутьму завесой тайны. Вода была чуть теплой, а к серному запаху быстро привыкаешь. Телери откинулась назад и, полулежа, попыталась расслабиться. Но ей никак не удавалось забыть горе в глазах мужа при расставании и боль столь же острую, пусть и вызванную иной причиной, в глазах Аллекта. Мысль о том, что эти двое поссорились, жгла ей душу.

Вскоре жрица Сулис велела им перебраться в горячий бассейн: его, как и все прочие, питал священный источник, но подогревал гипокауст[31]. У Телери даже дух захватило от жара, но Диэрна вошла в воду так же охотно, как в озеро Авалона; закусив губу, молодая женщина заставила себя последовать за нею. В первые минуты она не могла думать ни о чем, кроме как об ощущениях в теле. Сердце гулко заколотилось в груди, на лбу выступила испарина.

Когда Телери почувствовала, что вот-вот потеряет сознание, служительница храма помогла ей выйти и проводила во фригидарий[32]: после кальдария студеная вода вовсе не казалась такой уж холодной. Теперь, когда во всем теле возникло легкое покалывание, каждый нерв завибрировал и кровь запела в жилах, молодой женщине позволили вернуться в Большую Купель. Резкие перепады температуры взбодрили ее и одновременно изнурили. На сей раз ей не составило труда погрузиться в бездумное забытье.

– Это – лоно Богини, – тихо проговорила Диэрна. – Римляне зовут ее Минервой, а те, что жили здесь до римлян, именовали ее Сулис. Мне она является как Брига, Владычица сей земли. Погружаясь в эти воды, я возвращаюсь к истоку и возрождаюсь. Благодарю, что позволила мне сопровождать тебя.

Брови Телери изумленно поползли вверх. Но слова столь учтивые, несомненно, заслуживали ответа.

– Ты здесь – желанная гостья. Не притязаю на размышления столь возвышенные, но здесь воистину царят мир и покой.

– Мир и покой царят и на Авалоне. Теперь я жалею, что отослала тебя прочь. Я радела о благе, но тяжко пришлось той, что не желала себе подобной судьбы. Мне следовало измыслить иной путь. – Диэрна полулежала в зеленоватой воде, ее длинные волосы колыхались вокруг лица, закручиваясь бронзовыми завитками; полные груди с потемневшими после нескольких родов сосками чуть приподнимались над поверхностью.

Телери себя не помнила от изумления. Она принесла в жертву три года своей жизни, а теперь ее наставница дает понять, что нужды в том не было?

– Ты внушала мне, что от моего согласия зависит судьба Британии. О каком другом пути ты говоришь?

– Я была не права, связав тебя браком по римскому обычаю. – Диэрна встала; с волос ее стекала вода. – Я в ту пору не понимала, что Караузию суждено стать королем – а значит, ему должно сочетаться со священной королевой в древнем ритуале.

– Что ж, сделанного не воротишь… – начала было Телери, но жрица покачала головой.

– Отнюдь нет. Связать императора с древними Таинствами стало еще более важно – сейчас, когда его манят другие дороги. Телери, ты должна привезти его на Авалон и там свершить вместе с ним Великий Обряд.

Телери поднялась на ноги так стремительно, что всколыхнула громадную волну.

– Не поеду! – прошипела она. – Клянусь Богиней здешнего священного источника! Ты вышвырнула меня с Авалона – и я не прибегу побитой собачонкой обратно только потому, что ты передумала! Опутывай какими угодно чарами Караузия, но раньше содрогнется земля и обрушатся небеса, чем я приползу к твоим ногам!

Поднимая тучу брызг, Телери прошлепала к краю бассейна и поднялась по ступенькам туда, где уже ждали с полотенцами рабыни. Спиной она ощущала на себе неотрывный взгляд Диэрны, но оборачиваться не стала.

На следующее утро, когда императрица пробудилась от сна, ей сообщили, что Владычица Авалона уехала. В первое мгновение ее захлестнула горечь утраты. Затем она вспомнила, что произошло между ними, и сказала себе, что все к лучшему. Еще до обеда трубы возвестили прибытие нового гостя. Это приехал Аллект; Телери так ему обрадовалась, что даже не стала спрашивать, почему он не с императором. Лесистая гряда вокруг Акве Сулис вдруг показалась ей тюрьмой. Внезапно она затосковала по пологим холмам над Дурноварией и по морю.

– Аллект, отвези меня к отцу! – воскликнула она. – Отвези меня домой! – Аллект вспыхнул до корней волос, снова побледнел – и поцеловал ей руку.