Над болотами разнесся резкий, пронзительный свист дозорного. Его услышали у подножия Тора – и в воздухе завибрировал ответный крик:

– К нам гость. Призовите туманы и вышлите ладью, чтобы доставить его на Авалон!

Диэрна набросила длинное покрывало на голову и плечи. Накатило непривычное волнение: сердце забилось чаще; она выждала мгновение, удивляясь себе самой, затем вдохнула поглубже и вышла из полумрака дома в яркий летний день. И придирчиво оглядела ожидающих ее жриц.

Крида, поймав ее взгляд, тряхнула головой.

– Ты никак боишься, что мы тебя подведем? Было бы перед кем выставляться! Это же всего-навсего римлянин.

– Не совсем так, – возразила Верховная жрица. – Он из племени, не слишком-то отличного от нашего; его, как и столь многих наших юношей, перекроили по римскому образцу. Но он – отмечен богами…

Присмиревшая Крида опустила на лицо покрывало. Диэрна кивнула и первой зашагала вниз по петляющей тропе. Как только жрицы приблизились к берегу, им навстречу вышел Керидахос, облаченный в церемониальные одежды архидруида. Его сопровождал Льюал: ему доводилось встречаться с гостем прежде.

Интересно, какое впечатление произведет Тор на адмирала? – гадала про себя Диэрна. За многие годы первые, плетенные из ивовых прутьев и побеленные хижины были заменены на каменные, но и они, как встарь, жались к склону холма. Лишь впечатляющая Дорога шествий с ее парными колоннами воплощала в себе мощь и величие под стать римским постройкам, пусть и совсем иного рода. А стоячие камни, венчавшие Тор, были бесконечно древними уже тогда, когда Рим представлял собою всего-то несколько лачуг, разбросанных тут и там по семи холмам.

Громадная и тяжелая ладья Авалона, вытащенная на берег, лежала под яблонями. Ее построили во времена матери Диэрны; на ней перевозили не только людей, но и лошадей; и она была оснащена веслами – а не шестом, как маленькие юркие лодочки, на которых болотные жители сновали в тростниках. Диэрна сошла в ладью и заняла место у носа; по ее слову гребцы оттолкнулись от берега, и ладья беззвучно заскользила по озеру. Впереди на воде мерцала лучистая дымка, одевая золотом далекие холмы. Оказавшись на середине озера, Диэрна поднялась на ноги, удерживая равновесие с легкостью, которая приходит вместе с долгой практикой. Впрочем, сегодня поверхность воды была гладкой и ровной, как площадка для танца.

Жрица вдохнула поглубже и воздела руки: ее подвижные пальцы словно бы пряли незримую нить. Гребцы подняли весла; ладья застыла на границе между мирами. Заклинание, призывающее туманы, ткалось в уме, но проявлялось и во внешнем мире, увязывая разум и пространство вокруг с помощью такого рода движений. Дыхание жрицы набирало силу; завибрировали мышцы гортани, хотя по-прежнему не раздавалось ни звука. Диэрна закрыла глаза, мысленно воззвала к Богине и вложила всю себя в одно могучее усилие воли.

Мир пошатнулся, уровни сместились. Очень хотелось приоткрыть глаза и посмотреть, что происходит, но Диэрна не поддалась искушению, помня, что этот момент безвременья – самый опасный. За годы с тех пор, как Владычица Кейлин оградила Авалон стеной тумана, многих жриц обучили этому заклинанию. Но в каждом столетии раз или два случалось так, что кого-то из жриц отправляли на испытание – и, попытавшись отдернуть туманную пелену и вернуться, та исчезала, заплутав между мирами.

Внезапно повеяло сырым холодом. Диэрна открыла глаза – и увидела серую воду, и смутные силуэты деревьев, и расступившуюся завесу туманов, и алый плащ человека, дожидающегося на берегу. Телери с ним не было. Когда Диэрна общалась со своей воспитанницей через чашу Прозрения, ей казалось, молодая женщина не держит на нее зла. Вплоть до сего момента Диэрна втайне надеялась, что та приедет.

На краткий миг мысли ее устремились на юго-запад. «Телери, я люблю тебя, люблю по-прежнему. Как ты не понимаешь? С Авалона тебя изгнала насущная необходимость, а вовсе не я».

Телери, гуляя по саду на вилле в Дубрисе, пошатнулась: на миг у нее закружилась голова, как будто она заглянула в чашу Прозрения. Молодая женщина кое-как добрела до каменной скамьи и опустилась на нее, сомкнув веки: перед ее внутренним взором возникло озеро Авалона. Телери захлестнула тоска – да такая острая, что ей сделалось дурно.

«Караузий небось уже там, – говорила себе Телери. – Он будет сидеть рядом с Диэрной; может, она даже разрешит ему подняться на Тор».

Правильно ли она поступила, отклонив приглашение Верховной жрицы? Когда-то ей отчаянно хотелось поехать на Авалон: вот так же отчаянно ей сейчас хотелось вернуться. Она отказалась ехать с мужем не потому, что ее больше не тянуло в обитель – но потому, что тянуло слишком сильно.

«Вот пусть и наслаждаются обществом друг друга: я там лишняя! – Телери до боли стиснула пальцы в складках платья. – А я… если я когда-либо вернусь на Авалон, живая или мертвая, я никогда уже его не покину!»

– Узри же долину Авалон, – промолвила Диэрна. Ладья снова прошла сквозь туманы и теперь скользила по воде к Тору. Караузий заморгал и выпрямился, словно пробуждаясь от сна. Сопровождающая его охрана осталась ждать на берегу вместе с лошадьми. Эскорт, конечно, запротестовал; но жрица, привыкшая читать по лицам, видела в глазах воинов неприкрытое облегчение и понимала, что эти люди немало наслышаны о священном острове. Даже вождям и знати из бриттских королевских родов не часто дозволялось ступить на священную почву. Когда возникала в том нужда, жрицы сами приезжали в их владения благословить землю.

Диэрна пригласила Караузия не как влиятельного, высокопоставленного военачальника римлян. Нет, верховной жрице было видение. И то, что даже в это время года, когда его буквально разрывали на части, адмирал ответил на ее призыв, она сочла хорошим предзнаменованием: замыслы ее всенепременно увенчаются успехом. Действительно, с тех пор как в конце прошлого лета Караузий решил использовать прибыль от добычи с захваченных пиратских кораблей для обеспечения своих боевых операций в конце прошлого лета, удача ему покровительствовала. Флот одерживал победу за победой; немалые средства, вырученные за богатые трофеи, шли на переоснащение и усиление кораблей и укрепление обороны берега. Может, враг наконец настолько измотан, что перестанет им докучать.

Жрицы в синих одеяниях стояли под яблонями; за ними выстроились друиды. Как только ладья подошла ближе к берегу, они запели.

– О чем они поют? – спросил Караузий; слова звучали на древнем диалекте бриттского языка.

– Они славят Защитника, Сына Ста Королей…

– Если это про меня, то не по заслугам честь, – возразил ошеломленный гость. – Мой отец ходил на лодчонке вроде этой по протокам дельты, там, где Рейн впадает в Северное море.

– Царственный дух превыше кровных уз. Но об этом мы поговорим в другой раз, – откликнулась Диэрна.

Ладья причалила, Караузий сошел на берег. Крида вышла вперед и подала ему приветственную чашу – из простой глины, но до краев полную прозрачной, с железным привкусом воды. Диэрна с удовольствием отметила, что если в лице Криды и читалась обида, под вуалью было не разглядеть.

Верховная жрица вверила адмирала заботам Льюала, поручив накормить гостя и показать ему обитель со всеми ее строениями, разбросанными у подножия Тора – и вернулась вместе со жрицами к повседневным заботам. В следующий раз они с Караузием увиделись только после вечерней трапезы.

– Жрецы-друиды совершают свои обряды на вершине Тора при свете дня, – объяснила Диэрна, уводя Караузия к Дороге шествий. – А ночью холм принадлежит жрицам.

– Римляне говорят, будто ночные часы – это время Гекаты, а ведьмы – ее дочери: под покровом тьмы они творят такое, на что не осмеливаются днем, – отвечал он.

– Ты тоже считаешь нас колдуньями? – Перед ними воздвиглись каменные колонны, ограждающие дорогу. Диэрна чуть замедлила шаг и оглянулась на гостя: в наклоне его головы и в линии плеч ощущалось напряжение, которого не было прежде. – Что ж, отчасти это правда: возможно, нам порою и случается прибегнуть к колдовству во имя блага земли. Но даю тебе слово: я не хочу тебе зла и не стану подчинять твою волю магией.

Караузий последовал за нею между колоннами. Внезапно он остановился и заморгал:

– Вероятно, тебе и не понадобится… Здесь достаточно магии, чтобы сбить с толку любого мужчину…

Диэрна, не дрогнув, встретила его смятенный взгляд.

– Значит, ты и впрямь это чувствуешь! Ты храбр, Караузий. Если не оробеешь, Тор не причинит тебе вреда. Большего не скажу… если мои видения правдивы, тебе уже доводилось ходить этим путем…

Караузий озадаченно нахмурился – и дальше зашагал в молчании. До полнолуния оставался от силы день; серебристый диск уже засиял над холмами и поднимался все выше в восточном небе. Тропинка спиралью вилась вокруг холма: Диэрна и ее спутник то выходили из тьмы на свет, то снова ныряли во тьму. К тому времени, как они добрались до вершины, луна проплыла полпути по небу; резкие черные тени от стоячих камней, вытягиваясь, перечеркивали круг, но центральный алтарь озаряли бледные лучи: стоявший на нем серебряный сосуд с водой сиял, словно подсвеченный изнутри.

– Госпожа, зачем ты привела меня сюда? – Слова прозвучали отрывисто, едва ли не грубо, но голос дрожал: Диэрна понимала, что гость пытается справиться с пониманием, которое сам же и отрицал.

– Тише, Караузий, – мягко проговорила она, отойдя к противоположной стороне алтарного камня. – Когда ты стоишь на палубе, ты ведь прислушиваешься к голосу ветра, ты пытаешься понять настроение моря? Молчи – пусть с тобой говорят камни! Ты же видел, как Телери смотрит в серебряную чашу; ты сам знаешь, что вреда от того нет. Теперь твоя очередь.

– Телери вы обучали как жрицу, – воскликнул он. – А я – солдат, не жрец. В делах духовных я ничего не смыслю: если я и стяжал славу, то только благодаря собственному уму и крепкой руке.

– Ты знаешь куда больше, чем помнишь! – возразила Диэрна. – На тебя это не похоже – признаваться в собственном бессилии, даже не попытавшись. Посмотри в чашу, господин мой, – голос ее смягчился, – и скажи мне, что видишь.

Они стояли лицом к лицу; луна поднималась все выше; и если для Караузия время тянулось невыносимо медленно, то Диэрна привыкла к таким ночным бдениям – для нее это была передышка от мирских забот. В наступившей тишине жрица ощущала все более и более ясно, что когда-то в ином месте, в иное время они с этим человеком, вот так же застыв по разные стороны от алтарного камня, неотрывно глядели друг на друга.

Но вот Караузий пошатнулся. Неуклюже шагнул вперед и, вцепившись в край камня, нагнулся над серебряной чашей. Он наклонялся все ниже – вода словно притягивала его. Диэрна накрыла ладонями его руки, успокаивая, усилием своей воли уравновешивая силу, что струилась сквозь него, и в свой черед поглядела вниз, на чашу, отрешенным провидческим взором. На поверхности воды проступили образы; жрица понимала, что они с Караузием видят одно и то же.

Лунный свет играл на волне; Диэрна глядела на остров в окружении серебряного моря. Никогда еще ей не доводилось видеть его иначе как во сне, но она узнала чередующиеся контуры воды и суши, и тучные поля вдоль берега, и корабли в гавани; и островок посреди острова, в самом его сердце – многоярусный холм с лестницами и террасами, увенчанный храмами, что бледно мерцали в лунном свете. Холм был огромен – размером со всю долину Авалон, но его очертания повторяли Священный Тор. То была древняя земля, праматерь таинств. Взгляду Диэрны предстал остров, откуда бежали учителя друидов: остров, что ныне покоился на морском дне.

А видение между тем разворачивалось и ширилось: теперь Диэрна смотрела на остров с террасы, огражденной мраморной балюстрадой. Рядом стоял мужчина. Татуировки в виде драконов обвивали мускулистые предплечья, сильные пальцы вцепились в перила; королевский венец, символ солнца, мерцал на его челе: лучезарный диск чуть потускнел в лунном свете. Черные волосы, орлиный профиль… но в глазах владыки светился так хорошо знакомый Диэрне дух.

Караузий обернулся к жрице, глаза его расширились.

– Сердце Пламени!

Неожиданно для себя самой Диэрна почувствовала, как в груди пробуждается ответный отклик. Караузий потянулся к ней – и тут видение потонуло в потоке воды: на остров обрушилась великая волна.

Сердце неистово колотилось в груди. Диэрна с трудом овладела собою – недаром ее с детства учили обуздывать чувства! Когда в глазах у нее прояснилось, Караузий стоял на четвереньках, серебряная чаша валялась перевернутой, вода блестящим ручейком растекалась по камню. Жрица поспешила на помощь гостю.

– Дыши глубже, – шепнула она, ухватив Караузия за плечи и крепко удерживая до тех пор, пока его дрожь не унялась. – Скажи – что ты видел?

– Остров… в лунном свете… – Он сел на корточки, потер предплечья, поднял взгляд на жрицу. – Сдается мне, ты там тоже была… – Караузий покачал головой. – А потом возникли и другие картины. Я там был! – Он дико заозирался по сторонам. – Какая-то битва… кто-то пытался уничтожить камни! – Нахмурившись, он поднял взгляд на Диэрну. – Все погасло. Ничего больше не помню…

Диэрна вздохнула, изнывая от желания заключить его в объятия, как того, другого, давным-давно. Но не ей рассказывать ему о связи между ними, если он сам отказывается понимать. Впрочем, она и сама не была вполне уверена в том, что значит это видение: но оно пробудило чувства, в которых сомневаться не приходилось. Она любила этого мужчину в другой жизни – может статься, что и не в одной! – и, возвращаясь мыслями к их первой встрече, понимала, что любит его до сих пор. Но она – жрица, обученная держать в узде и сердце, и волю; даже к отцам своих дочерей она испытывала не более чем уважение – жаркая страсть была только частью обряда. Диэрна сама удивлялась собственной слепоте.

– Ты был одним из морских королей, – тихо промолвила она, – давным-давно, в земле, которой больше нет. Британию всегда защищало море. Вот и здесь малая толика традиции сохранилась. Что до камней… – Диэрна сглотнула. – Давным-давно юноша по имени Гавен погиб здесь, на этом самом месте, защищая камни. Он тоже был священным королем. Я не знаю, ты в самом деле он или тебе как воину та битва просто-напросто открылась в видении. Но я свято верю: ты возродился того ради, чтобы снова послужить Британии: оборонить и уберечь ее от врагов.

– Но я дал клятву служить императору, – срывающимся голосом напомнил Караузий. – Зачем мне это все показали? Никакой я не король.

Диэрна пожала плечами.

– Титул не имеет значения. Важно только посвящение: а ты прошел его, когда пролил собственную кровь, чтобы благословить будущую крепость. У тебя душа короля, ты – владыка моря, ты накрепко связан с Таинствами. И, думается мне, близок день, когда перед тобой встанет выбор: принять свою судьбу или отречься от нее.

Караузий поднялся на ноги; жрица чувствовала: дух его несокрушим, как стена. Да, этот человек обладает великой силой, пусть и не обучен ею пользоваться. Что ж, она все сделала так, как велела ей Богиня. Теперь выбирать – ему; а она смирится с его выбором. Не говоря больше ни слова, Диэрна повела гостя обратно, вниз по холму.

Поутру из-за болот сообщили: пришло срочное послание для Караузия. Диэрна приказала доставить гонцов на остров, предварительно завязав им глаза. Адмирал извлек свиток из кожаного футляра; жрица ждала, не сводя с гостя глаз. Караузий изменился в лице.

– Опять пираты? – встревожилась Диэрна.

Караузий покачал головой: во взгляде его читались досада и гнев.

– Нет, это не саксы – это от римских ворюг! – Он снова взялся за свиток и начал переводить на ходу – не дословно, но общий смысл.

– Меня обвиняют в преступном сговоре с врагами Рима: я, дескать, обманом лишаю императора причитающихся ему денег. Говорят, я нарочно выжидаю и атакую пиратов уже на обратном пути, чтобы захватить награбленное! Глупцы – они что, думают, я способен быть в нескольких местах сразу или читать мысли варваров? – Адмирал перевернул пергамент и невесело рассмеялся. – Да, по-видимому, именно так они и считают: я, оказывается, втайне стакнулся с морскими разбойниками, подсказываю им, куда нанести удар, и делюсь с ними добычей. – Караузий покачал головой. – Даже если я однажды вздумаю выступить против Рима, я сделаю это открыто, а не тайком!

– Но ты же тратишь деньги на благо Британии!

– Верно; но поверят ли мне? Меня призывают в Рим, на императорский суд. Даже если меня оправдают, меня наверняка отправят служить на другой конец империи, и в Британию я уже не вернусь.

– Не уезжай! – воскликнула жрица. Караузий покачал головой.

– Я клялся в верности императору.

– Ты клялся в верности этой земле и задолго до этого давал обет защищать Таинства. Никто другой во всей Диоклетиановой армии на такое не способен!

– Если я откажусь, меня объявят бунтовщиком. А это означает гражданскую войну. – Караузий угрюмо глядел на жрицу.

– А кто сможет остановить тебя? Максимиану не до того: он воюет с франками на Рейне, а Диоклетиан – с готами на Данувии[27]. У них недостаточно сил, чтобы призвать к ответу своевольного адмирала, который, что бы уж там они ни думали о его методах, ревностно защищает империю! Но если дело дойдет до войны – что ж, не впервой! – Диэрна бестрепетно встретила жесткий взгляд собеседника. – Да Диоклетиан сам – внук рабов: славу ему предсказала друидическая жрица из Галлии. А мое слово не менее весомо.

Глаза Караузия расширились.

– Но я не стремлюсь в императоры!

Улыбка Диэрны скорее напоминала оскал.

– Возвращайся к своему флоту, Караузий, и погляди, поддержит ли он тебя. Я попрошу богов охранить тебя. Но если дойдет до боя, очень может статься, что выбора у тебя не будет, кроме как воспользоваться плодами победы!

Телери объясняла служанке, какую одежду следует взять с собою из Дубриса на виллу, когда в дверях ее покоев возник легионер.

– Госпожа, прибыл гонец. Ты к нему выйдешь?

– С адмиралом что-то случилось? – Сердце неистово затрепыхалось в груди: в надежде или в страхе, Телери не знала и сама. Год назад Караузий бросил вызов императорам, создал могучий флот, и набеги саксов почти прекратились. Вот и в нынешнем году он не собирался останавливаться на достигнутом.

Три дня назад Караузий отплыл – он надумал преподать саксам очередной урок. Если пожечь их деревни, возможно, они расхотят соваться в Британию. Но в разгар сражения погибнуть может даже полководец. Телери чувствовала себя предательницей. Муж был к ней добр – и защищал ее народ. С ужасом осознавала она, сколь тягостно ей оставаться рядом с Караузием из чувства долга.

– Не думаю, – покачал головой легионер. – Мне кажется, посланец прибыл не от Караузия, а, напротив, хочет ему что-то сообщить. Но этот мужлан на латыни и двух слов связать не может: он говорит на бриттском диалекте, которого никто из наших не понимает.

– Хорошо, сейчас приду. – И, отдав последние распоряжения служанке, Телери последовала за солдатом в привратницкую.

Гонец, обветренный морской волк в выцветшей рыбацкой тунике, глазел на каменные стены, словно опасаясь, что они того гляди на него обрушатся. Телери поприветствовала его на диалекте Дурноварии, и рыбак просиял. И быстро, взволнованно заговорил.

– Он из Арморики, – объяснила Телери. – Их племя часто торгует с нашим, и язык очень похож.

Гонец между тем продолжал: молодая женщина подалась вперед и нахмурилась. На пороге появился Аллект.

– Что, Максимиан все-таки выступил против нас? – спросил казначей на латыни, когда рыбак закончил рассказ.

– Так он говорит, – подтвердила Телери. – Но зачем императору вмешиваться именно сейчас? Мне казалось, Диоклетиан признал, что Караузий опроверг все обвинения, и простил его за то, что он отказался возвращаться в Рим.

– Так это было в прошлом году, – мрачно напомнил Аллект, – тогда императоры еще сражались на Рейне. Но нынешней весной пришли известия о том, что Максимиан замирился с франками в Белгике. Ты ведь не думаешь, что Рим станет до бесконечности терпеть наше неповиновение? Не удивлюсь, если младший император воспользовался передышкой, чтобы понастроить кораблей в Арморике. – Аллект скривил губы. – В конце концов, мы же тут тоже строили свой флот! Жаль только, что нам не хватило времени как следует подготовиться!

– Но Караузий вовсе не хочет сражаться с Максимианом! Он же присягал императорам! – запротестовала Телери.

– Клятва, которую он принес на собственной крови в крепости Порт Адурни, связывает куда крепче! Ты же там была – ты слышала, как он дал обет защищать эту землю!

Чем дольше Аллект служит в армии, тем больше это идет ему на пользу, подумала про себя Телери, невольно залюбовавшись его прямой осанкой. Караузий, конечно, великий воин, но финансовый гений юного казначея дал полководцу средства, необходимые для ведения войны. На смену робости и неуверенности в себе, из-за которых Аллект казался моложе своих лет, пришла законная гордость.

– Ты хочешь, чтобы он взбунтовался… – медленно проговорила Телери. – Ты хочешь, чтобы он провозгласил себя императором Британии!

– Да, хочу. Христиане говорят, что никто не может служить двум господам[28]. Вот и Караузию пришло время выбирать. – Аллект шагнул в открытые ворота и замер, глядя на море. – Когда развивается торговля, в выигрыше не одни только купцы. Ты, возможно, этого не видишь, но я-то знаю, откуда берутся деньги и куда уходят. А сейчас процветают все. Ты знаешь, что в храмах возносят молитвы за Караузия, как будто он уже император?.. Вот пусть им и станет на самом деле: именно такой правитель нам и нужен. Максимиан сам заставит его сделать выбор!

Аллект покачал головой, достал из мешочка на поясе восковые таблички и снова повернулся к рыбаку.

– Спроси его, сколько кораблей он видел и сколько на них людей. Спроси, когда они отчалили, – коротко перечислял он. – Если я не могу встать с мечом в руке рядом со своим командиром, я дам ему нечто более ценное – сведения, необходимые ему, чтобы спланировать битву, и флот, приведенный в состояние боевой готовности! Быстро – корабль, который повезет это послание, должен выйти с приливом!

Чтобы римляне – сражались с римлянами! От одной этой мысли по спине Телери пробежали мурашки. «Богиня, защити Караузия! – пристыженно взмолилась она, поймав жаркий взгляд Аллекта. – И прости мне мои сомнения! Сегодня я снова посмотрю в серебряную чашу. Может, и у Диэрны найдутся для меня новости!»

Рыбак переводил озадаченный взгляд с одного на другую, явно не понимая, что происходит. Телери перевела дух и принялась его расспрашивать.

Караузий стоял на юте «Ориона», подлаживаясь под мерные движения палубы: трирема[29] со свернутыми парусами покачивалась на волнах. Нижнего ряда гребцов вполне хватало, чтобы удержать трирему на месте; остальные отдыхали. Остальные корабли выстроились тремя колоннами, за исключением одной юркой либурны: ее адмирал выслал вперед на поиски врага. Слева по носу зеленым расплывчатым пятном виднелась земля: на западе невысокие холмы и песчаные косы сменялись отвесными утесами. Казалось, тут, у побережья, царят тишь да гладь; но порою наперерез волнам шла полоса бурлящей воды, выдавая подводное течение.

«Орион», самый большой из кораблей под командованием Караузия, достроили за зиму; его исполинские размеры напоминали о громадных триремах древних дней; дерево сияло белизной в солнечных лучах. На носу высилась резная фигура: охотник целился в невидимого врага. Да, вполне римский образ; однако имя для корабля подсказала Диэрна. В созвездии с таким именем заключена великая сила, дарующая победу, уверяла Верховная жрица. А на корме в маленьком святилище пряталась статуя богини в шлеме, при щите и с копьем. Римские офицеры видели в ней Минерву, но и здесь без совета Верховной жрицы не обошлось: она велела Караузию молиться богине по имени Брига: ее чтили на Авалоне, на Девичьем острове.

– Госпожа, с тяжким сердцем взываю я к тебе, – пробормотал Караузий. – Я не хочу сражаться с Максимианом. Подай мне знак, укажи мне путь; а если битва неизбежна, то, ради храбрецов, что следуют за мною, взгляни на нас благосклонно и даруй нам победу.

Адмирал рассыпал на алтаре еще одну горсть ячменя и совершил возлияние, плеснув вина. Менекрат, поставленный капитаном на «Орионе», бросил на угли щепоть благовоний. Острый запах моря приятно смешивался со сладким ароматом ладана.

Адмирал молился – а некая часть его сознания уже просчитывала, планировала, готовилась к сражению. Послание Аллекта заставило Караузия примчаться обратно из дельты Рейна: когда он добрался до Дубриса, там его уже ждали эскадры Рутупии и Адурни. Пришли новые вести и от Телери: флот Максимиана отчалил и идет против ветра вверх по Проливу. Телери сама разглядела их в видении: три эскадры по десять кораблей в каждой, и на борту полным-полно людей. Кораблей под началом Караузия было больше, но его силы были по необходимости рассредоточены для обороны провинции, а Максимиан мог обрушить весь свой флот на любую из крепостей.

Телери писала, что Верховная жрица обещала призвать ветра́, дабы замедлить приближение Максимиана, но она могла только задержать его на некоторое время – и не более. Этого вполне хватит, думал про себя Караузий; ведь тот же самый ветер нес его корабли вниз по Проливу так быстро, что они уже миновали Порт Адурни.

Максимиан превосходил Караузия в численности, но ему приходилось довольствоваться рабами и призванными на военную службу рыбаками в придачу к нескольким офицерам, отозванным из Средиземноморья и с Рейна. Император, конечно же, надеялся прижать своего врага к берегу и навязать ему абордажный бой, в ходе которого можно с успехом использовать взятых на борт легионеров.

С другой стороны, корабли британского флота, если и уступали римским по числу людей, то превосходили их маневренностью. Караузий тут же одернул себя: излишняя самонадеянность к добру не приводит. Саксы, с которыми он привык воевать, были неплохими мореходами, но как воины стремились скорее к личной славе, нежели к общей победе. Люди Караузия никогда еще не сражались с кораблями, на которых господствовали римские дисциплина и порядок. Однако ж противник плохо знал Пролив, и сегодня это вполне могло оказаться значительным преимуществом.

Понимая, что все глаза устремлены на него, Караузий договорил последние слова молитвы и закрыл дверцы святилища. Менекрат вытряхнул угли из курильницы за борт. Караузий огляделся по сторонам и довольно усмехнулся. Корабль у него всем хорош – от парусов из тяжелой и плотной льняной ткани до ростра – бронзового тарана, что взрезает волны чуть ниже ватерлинии. И люди как на подбор – корабельные офицеры, должным образом обученные, и в придачу за последние два года поднабравшиеся опыта в борьбе с пиратами; две дюжины закаленных в боях легионеров и сто шестьдесят два гребца из числа свободных людей, обязавшихся защищать Британию. А боги послали им погожий весенний день: на небе – два-три белых облачка, легкий попутный ветер вздувает пену на гребешках волн, густо-синих, как ляпис-лазурь: в такой день и смерть сладка, и победа отрадна.

Адмиралу очень не хватало Аллекта: его острый ум и сардонический юмор скрашивали Караузию часы уныния. Но хотя юноша заслуженно занял место в штате адмирала, на море ему делалось худо.

Чайки с воплями покружили вокруг мачты и стрелой унеслись к берегу: эти пернатые пираты жаднее любого сакса! «Потерпите чуток, – подумал адмирал, – скоро будет вам обед!»

С носа донесся крик впередсмотрящего. Караузий замер и вгляделся в морскую даль, затеняя глаза рукой.

– Либурна! – снова гаркнул впередсмотрящий. – Идет полным ходом!

– Какой сигнал? – коротко бросил адмирал, перепрыгивая через две ступеньки, спустился в проход между рядами весел и кинулся вперед.

– «Вижу неприятеля!»

Теперь уже и Караузий видел раскачивающуюся мачту и вскипающую белую пену там, где весла гребцов зарывались в волны. Кораблик неуклонно увеличивался в размерах и наконец пристроился рядом: словно утенок, поспешающий под материнское крыло. В груди у адмирала стеснилось. Вот он – решающий миг: сейчас или никогда!

– Сколько их? – крикнул адмирал, вцепившись в леер.

– Три эскадры – идут вверх по Проливу походным строем, под малыми парусами.

Караузий чувствовал, как его затягивает в круговорот событий – едва ли не помимо его воли.

– Они небось готовятся высадиться под крепостью Порт Адурни: думают лечь в дрейф, дождаться темноты и захватить нас врасплох. Ну, будет им сюрприз, ребята! – Он повернулся к команде. – Поднять щит!

Щит, качнувшись, пополз вверх; на золоченой поверхности вспыхнуло солнце – точно падучая звезда. Яркий отсвет – это, конечно, риск; но даже если какой-нибудь остроглазый враг и заметит вспышку, он не поймет, что это, если не увидит парусов. Позади Караузия с грохотом сворачивали парусиновый навес, под которым укрывались гребцы. Воины взялись за мечи, средний и верхний ряд гребцов – за весла.

В наступившей тишине плеск волн о борт гремел гулким громом. По носовой палубе скользнула тень. Караузий поднял глаза – и увидел в небе орлана: их еще называют морскими орлами. Солнце стояло точно над головой, птица черным силуэтом выделялась на фоне неба. Орлан пронесся мимо, заложил вираж, блеснув черно-белым опереньем, облетел корабль кругом – раз, и второй, и третий. А затем с пронзительным криком унесся на запад, словно уводя бриттов навстречу врагу.

– Знамение! – Крик Менекрата донесся до Караузия еле слышно, едва пробившись сквозь оглушительный рев в ушах. Итак, боги ответили! Все сожаления адмирала разом развеялись по ветру.

– Сам Владыка Небес отдает их в наши руки! Вперед! Орел указывает нам путь!

Палуба заходила ходуном под его ногами: сто восемь весел одновременно поднялись – и ушли в воду. «Орион» рванулся вперед, качнулся туда-сюда и наконец пошел ровнее: гребцы поймали ритм, корабль, набирая скорость, рассекал волны. За «Орионом» кильватерной колонной шли триремы покрупнее, мачты их располагались в одну линию, так что пересчитать суда было непросто. По обе стороны от колонны летели, не отставая, легкие суда; адмирал с удовлетворением отметил, что и они выстроились в боевой порядок и держат строй так умело, как только позволяет морская практика.

Караузий сощурился и затенил глаза рукой. На горизонте снова мелькнуло что-то белое, и он широко усмехнулся.

– Ну же, мои красавцы, идите, идите сюда… нашу численность вы оценить не можете – думаете, мы легкая добыча? – сюда, скорее сюда, мы вас ждем!

И враги словно бы его услышали. Флот Максимиана показался во всей красе: паруса в спешке убирали – четко очерченные полотнища сморщивались, шли складками; вспенивались буруны – гребцы взялись за весла. Корабли шли клином: строй постепенно уплотнялся, но скорости они не сбавляли. Караузий подал знак трубачу.

Менекрат рявкнул приказ. Кормчий «Ориона» навалился на руль, палуба накренилась – тяжелый корабль поворачивал вправо. Линия мачт дрогнула: корабли в колонне один за другим повторили маневр флагмана. На «Орионе» гребли ровно; триремы, идущие за ним, прибавили ходу, а легкие, быстрые суда двух внешних колонн стремительно летели над водой – и, меняя курс, сворачивали в стороны.

– «Орион», – шепнул адмирал, – твои псы взяли след! Да пошлют им боги добрую охоту! – Командующий римским флотом, конечно же, попытается навязать противнику привычный абордажный бой, чтобы выиграть битву за счет численного превосходства. А вот британскому флоту нужно попытаться уничтожить или вывести из строя как можно больше вражеских судов, прежде чем корабли сойдутся борт к борту.

Расстояние между флотилиями стремительно сокращалось. Слуга Караузия подал ему щит и шлем. Притащили метательные копья; матросы «Ориона» складывали их грудой на носу и на корме; пращники готовили камни. Вот уже на палубе надвигающейся триремы блеснули вражеские доспехи. Караузий в последний раз огляделся по сторонам. Как адмирал, он мог планировать стратегию, но в ситуации, которая менялась каждую секунду, капитаны кораблей сами решали, как именно выполнять полученный приказ. Теперь, когда жребий был брошен, Караузий испытал странное облегчение при мысли о том, что сам он играет не больше роли, чем любой другой солдат.

«Орион» резко накренился, по приказу Менекрата лег на другой галс и взял курс на небольшое суденышко, которое наметил своей первой добычей. Судно, осознав опасность, начало разворачиваться: протаранить его нос больше не представлялось возможным, но столкновение с разогнавшейся бриттской триремой было неминуемо. Весла по левому борту подняли повыше, два корабля сошлись, заостренный ростр «Ориона» снес весла противника и пропорол глубокую рваную борозду в борту. Уничтожить судно не получилось; но из строя его вывели, по крайней мере на какое-то время. Вражеское копье ударило в палубу и со стуком откатилось в сторону; гребцы «Ориона» снова схватились за весла, вывели корабль за пределы досягаемости и направили в самую гущу противника.

Крики и трубный рев с обеих сторон дали Караузию понять, что фланговые эскадры уже охватывают вражеский клин с тыла; даже легкие суда могли нанести немалый урон, тараня корму противника.

Следующий неприятельский корабль, сосредоточив свое внимание на «Геркулесе», слишком поздно заметил новую угрозу. Караузий спрыгнул на переходной мостик и схватился за край заграждения: «Орион» врезался во врага. Затрещали шпангоуты, через борт перелетело несколько копий, но матросы Менекрата уже гребли в обратную сторону, вовсю работая веслами: они высвободили корабль прежде, чем жертва, опомнившись, выровняется и сцепится с ним с помощью абордажных крюков, не давая разойтись. Один из солдат рухнул с копьем в плече, но его соратники не выпустили из рук оружия, зная, что море вскоре отомстит за их товарища.

Истошные вопли и лязг оружия подсказали адмиралу, что еще два корабля сцепились на абордаж и завязалась битва. Но «Орион» рвался вперед. Мачты раскачивались над водой, как кроны деревьев в бурю. Караузий различал вдалеке отвесные утесы вдоль береговой линии: теперь они казались куда ближе.

Над его головой просвистели выпущенные из пращи камни; впередсмотрящего сбило с ног. Спустя мгновение один из солдат рывком помог ему подняться: тот ругался на чем свет стоит, из ссадины на виске текла кровь. Корабль, на котором засели пращники, разворачивался носом к «Ориону», да только завершить маневр не успел. Менекрат прокричал приказ – и «Орион» атаковал незащищенный борт противника.

Корабли сшиблись; обломки весел разлетелись в разные стороны как щепки. Острая щепка вонзилась гребцу в шею точно стрела; тот рухнул как подкошенный. Под тяжестью вражеского корабля нос «Ориона» наклонился к самой воде. В воздух взлетели абордажные крюки, но солдаты сумели-таки отшвырнуть их от борта. Караузий уже начал опасаться, что корабли все-таки сцепятся неразрывно, но «Ориону» снова удалось отойти на безопасное расстояние. Берег неотвратимо приближался. Караузий поднял голову, посмотрел на солнце и понял, что, верно, уже начинается вечерний прилив. Он ухватил сигнальщика за руку и прокричал ему в ухо приказ.

В следующее мгновение, заглушая грохот и треск гибнущих кораблей и предсмертные стоны и хрипы людей, взревела труба, подавая сигнал «выйти из боя». «Орион» дал задний ход, и римляне радостно загалдели. Но они не знали здешнего побережья с его течениями.

Бриттские корабли начали отходить назад, римляне бросились в погоню, но их триремы, тяжелые и притом хуже укомплектованные, двигались медленно и неуклюже. Римляне бранились и сыпали проклятиями, а их проворные, верткие противники между тем перегруппировались, выжидая, чтобы прилив усилился и неумолимо потащил врагов к опасному бриттскому берегу. Римские капитаны осознали опасность: теперь им следовало сражаться не с людьми, а с морем. Несколько судов подошли уже совсем близко, и ловушка захлопнулась: они поневоле развернулись носом к земле и, понимая, что неизбежно сядут на мель, принялись высматривать удобную бухту. Остальные, взбивая веслами волны, кое-как отвернули от побережья в открытое море.

Караузий выжидал, мысленно просчитывая время и расстояние; «Орион» «пас» неприятеля, готовый в любой момент перекрыть вражеским кораблям путь к отступлению. За утесом берег выгибался назад, образуя неглубокий заливчик. Адмирал окинул его взглядом и снова отдал приказ сигнальщику.

Над волнами снова прокатился трубный гуд: это «Орион» скликал своих псов, натравливая их на добычу. Караузий указал на самый большой из оставшихся кораблей, палуба накренилась – корабль разворачивался. Весла стремительно заходили вверх-вниз: требовалось нечеловеческое напряжение всех сил для последнего броска, чтобы преодолеть небольшое расстояние, разделявшее врагов.

Караузий уже мог рассмотреть лица противников. Он узнал центуриона, вместе с которым служил на Рейне, еще когда оба они были совсем мальчишками, и отсалютовал ему мечом. Вражеский корабль, почуяв опасность, попытался развернуться; адмирал заметил на носу резное изображение нереиды. Римляне выгребали против прилива, а «Ориона» подхватила и несла мощь моря. Корабли сшиблись с оглушительным грохотом; обоих резко подбросило вверх; люди попáдали за борт.

Караузия швырнуло на колени; повсюду вокруг валились с ног вооруженные воины. Удар был так силен, что корабли протаранили друг друга насквозь; на сей раз чтобы намертво сцепиться друг с другом, не было нужды в абордажных крюках, и никакие весла не смогли бы развести их в разные стороны. Гребцы уже повскакивали со скамей и похватали оружие. Сверкнул меч; адмирал с трудом поднялся на ноги и закрылся щитом; а в следующий миг в голове у него не осталось никаких мыслей, кроме как о необходимости защищаться.

А сражаться ему предстояло с серьезным противником: то были ветераны, закаленные в тысяче подобных схваток. Они быстро пришли в себя после столкновения, перегруппировались – и теперь с сокрушительной неотвратимостью прорубались через носовую палубу. Караузий принимал их удары на щит и в свою очередь колол и рубил что есть сил. Вражеский клинок скользнул по шлему, адмирал пошатнулся, но в следующий миг солдат и гребец, сцепившиеся в смертельной схватке, рухнули на его противника – и тот полетел за борт.

Пробормотав благодарственную молитву, Караузий снова поднялся на ноги. В воде барахтались утопающие; среди переломанных весел громоздились бездыханные тела. Везде, где только находилось свободное место, воины рубились на мечах или орудовали пилумами. Битва перекинулась и на второй корабль, но адмирал не видел, кто побеждает. Он резко вдохнул: над ними навис отвесный утес.

Тень его уже накрыла сцепившиеся друг с другом корабли; двое-трое солдат подняли глаза, но большинство были слишком увлечены битвой. А в следующий миг стало уже поздно. Корабль римлян ударился левым бортом о скалы, взлетел вверх на волне и с оглушительным грохотом и треском обрушился вниз, на камни. От мощного удара нос «Ориона» сдвинулся, заскрипел и постепенно высвободился.

Римская трирема была разбита вдребезги, но команда ее еще могла надеяться одержать победу, сражаясь на «Орионе». Через бортовое ограждение вражеского судна на палубу бриттского флагмана перепрыгивали все новые легионеры. Караузий, скрипнув зубами, собрал остатки своих сил – и приготовился биться до последнего.

Если и до того бой шел яростный, то теперь закипел в десять раз жарче; биться так отчаянно бриттам не доводилось даже с саксонскими пиратами. Правая рука Караузия, сжимавшая меч, начала уставать; левая, со щитом, ныла, принимая на себя всю тяжесть ударов. Адмирал был весь изранен; очень скоро потеря крови скажется на его движениях. «Орион» уже отнесло от разбитой римской триремы; теперь и бриттский флагман оказался на милости прилива: встать к рулю было некому.

Повсюду вокруг валялись трупы. Двое римлян – центурион и еще кто-то – перебрались через завалы мертвых тел и ринулись к Караузию. Тот встал как скала – и изготовился защищаться. Наверное, ему стоило просто спланировать битву – а самому остаться на берегу; Максимиан, конечно же, поступил именно так. Удар вражеского меча пришелся Караузию в голову, рассек завязки шлема и сбил его на палубу. Юнцам не верится, что их могут убить – да и старикам, пожалуй, тоже, – подумал про себя адмирал, с трудом поднимая онемевшую руку, чтобы парировать следующий удар.

Он поскользнулся в чьей-то крови и рухнул на одно колено. Оглянулся через плечо – и обнаружил, что в ходе боя, сам того не заметив, оказался рядом со святилищем Богини. Караузий резко втянул в себя воздух и медленно выдохнул: отчаяние сменилось безмятежным спокойствием. «Владычица, жизнь моя в твоих руках», – воззвал его дух.

На палубу упала тень. Караузий попытался поднять щит, зная, что все равно не успеет. А в следующий миг палуба дрогнула, доски заходили ходуном, удар, который должен был бы рассечь ему голову, пришелся мимо цели. Адмирал заметил открытую шею врага и размахнулся мечом; алым фонтаном брызнула кровь, и римлянин упал.

Караузий с трудом приподнялся, опираясь на меч. Живых рядом не было, только мертвые. Он поднялся на ноги – и осознал, что берег неподвижен. Сама почва Британии пришла ему на помощь: «Орион» сел на мель.

Битва на палубе закончилась. В уцелевших, несмотря на их залитые кровью лица, Караузий узнал своих людей. Неподалеку от берега на воде покачивались и другие корабли: тоже по большей части бриттские.

«Да я жив!» Не помня себя от изумления, адмирал озирался по сторонам. «Победа осталась за нами…» Ему вдруг показалось, что статуя улыбается.

Той ночью крупные бриттские суда, взяв на буксир захваченные корабли, встали на якорь в неглубокой бухте; суда поменьше вытащили из воды на песок. Бритты разбили лагерь на лугу над взморьем и поделили поровну скудные припасы. Слух о выигранной битве быстро распространился по округе, и вот уже к морю прикатили телеги, груженные снедью и питьем, дабы отпраздновать победу.

Командующего усадили, словно на трон, на груду плáвника, накрытую плащами, отобранными у врагов. Караузий твердил себе, что ему следовало бы отдавать распоряжения и строить новые планы, но голова у него кружилась – он потерял слишком много крови и воздал должное вину, которое нашлось на вражеском флагмане. Кроме того, он был слишком счастлив. Вечер выдался роскошный, а люди, его люди, показали себя героями и храбрецами: такой армией ни один военачальник не мог похвастаться! Караузий лучезарно улыбался им всем, точно заходящее солнце; а солдаты и матросы, в свой черед, наперебой восхваляли своего командира – все громче и громче по мере того, как рекой лилось вино.

– Будут знать, как над нами насмехаться да дразнить провинциалами и деревенщиной! – закричал кто-то из гребцов.

– Лучших кораблей, чем бриттские, в целом свете не сыскать, да и мореходам нашим нету равных!

– Еще не хватало, чтоб какой-нибудь дурак набитый из Рима нам приказывал! – пробормотал один из солдат.

– Эти воды принадлежат Британии, мы и будем их защищать!

– Караузий их защитит! – Имя это эхом звенело по всему побережью.

– Караузия в императоры! – заорал Менекрат, потрясая мечом.

– В императоры! В императоры! – подхватили все.

Всеобщий восторг передался и Караузию. Орел Юпитера повел его в битву, Владычица Британии спасла его от верной смерти. Он больше не сомневался; и когда солдаты и матросы подняли его на щит и провозгласили императором, он воздел руки и принял их любовь – и их землю.