Телери зачерпнула горстью шерсть из корзинки и добавила ее на кудель, которую держала в левой руке. А правой рукой подхватила идущую от кудели нить, проверяя натяжение, и быстро крутанула свисающее веретено: оно завращалось, и пряжа побежала между пальцев. Живительные лучи ранней весны согревали девушке спину и плечи. В этом укромном уголке яблоневого сада, защищенном от ветра, она охотно сиживала и зимой, но сейчас, когда солнце уже начинало выманивать цветы из бутонов, здесь было особенно красиво.

– Какая у тебя нить ровная да гладкая, – вздохнула маленькая Лина, с сожалением оглядывая комковатую, бугристую пряжу на своем собственном веретене.

– Так я почитай что всю жизнь только этим и занималась, – с улыбкой отозвалась Телери, – хотя думать не думала, что мне это умение пригодится здесь, на Авалоне. Наверное, раз уж и короли, и жрицы нуждаются в одежде, кто-то должен для них прясть, вот как мы сейчас. Женщины в чертогах моего отца только и болтали, что о мужчинах и о младенцах. По крайней мере, здесь за прялкой хоть разговоры осмысленные ведутся. – Телери оглянулась на старую Сигфоллу, которая как раз рассказывала девушкам о том, как так вышло, что на Авалоне была основана обитель жриц.

Лина с сомнением поглядела на нее.

– Но ведь дети рождаются и у жриц. Даже у самой Диэрны их трое. Да такие хорошенькие! Я прямо сплю и вижу, как бы покачать на руках младенчика.

– А я – нет, – отрезала Телери. – Женщины, среди которых я выросла, только на это и были способны. Наверное, людям свойственно мечтать о том, чего они лишены.

– Во всяком случае, выбирать – нам, – вмешалась еще одна девушка. – Давным-давно, когда наши жрицы еще жили в Лесной обители, им запрещалось возлечь с мужчиной. Я так ужасно рада, что обычай был изменен! – с жаром воскликнула она, и все рассмеялись. – Жрицы Авалона могут рожать детей, но они не обязаны это делать. Наши дети появляются на свет по воле Богини и по нашему собственному желанию, а не для того, чтобы угодить какому-то мужчине!

«Значит, я рожать не стану», – подумала про себя Телери, зачерпывая из корзины еще шерсти.

По милости Богини и благодаря магии Диэрны Телери сберегла свою девственность – и расставаться с нею не собиралась. Во всяком случае, она поклялась хранить целомудрие до самого конца обучения – до тех пор, пока не принесет невозвратные обеты. Телери была самой младшей в семье отца – а в Доме Дев на Авалоне вдруг оказалась старше всех прочих. Даже королевские дочери, которых посылали сюда приобрести немного лоска перед замужеством, обычно приезжали в более раннем возрасте. Телери неуютно задумывалась про себя, а не будут ли прочие девушки смеяться над ее невежеством – сколько времени она потратила зря, а ведь столько всего еще предстоит узнать! Но за время путешествия с Диэрной толика обаяния Верховной жрицы, по-видимому, отчасти передалась и ей: все сразу стали воспринимать ее как старшую сестрицу. Как бы то ни было, недолго ей оставаться с послушницами. Она пробыла на Авалоне почти два года. В следующем году она, надо думать, принесет обеты и станет самой младшей из жриц.

Сожалела она только об одном: что так редко видится с самой Диэрной. Сразу по возвращении Верховная жрица Авалона с головой ушла в дела, и хлопоты, и священные ритуалы. Телери внушала себе, что нужно быть благодарной уже за то, что она провела столько времени рядом с Владычицей. Прочие послушницы ей откровенно завидовали: еще бы, ей посчастливилось сопровождать Верховную жрицу в далеком путешествии! Откуда им было знать, что даже сейчас, спустя столько месяцев, Телери то и дело просыпалась в слезах: в ночных кошмарах на нее опять и опять набрасывался страшный саксонский вождь.

Веретено становилась все тяжелее от веса спряденной шерсти. Телери опустила его, уперев заостренным концом в плоский камень, чтобы легче вращалось, и выпустила спряденную нить подлиннее между пальцами и куделью. Как только очередная порция шерсти закончится, надо будет смотать пряжу в клубок.

Старая Сигфолла, которая, несмотря на онемевшие суставы, пряла ловче́е любой из девушек, тянула из кудели тончайшую льняную нить. Шерсть для пряжи жрицы брали от своих же овец, а вот лен покупали или выменивали – или же его привозили как дань Авалону. Может статься, этот лен – из кладовых ее собственного отца и был прислан на Авалон в числе прочих даров после того, как в общину вступила Телери.

– Шерсть пойдет на теплую одежду, грубый лен – на повседневную, – вслух рассуждала Сигфолла. – А на что мы пустим вот такую ниточку? – Крутнулось веретено, и нить снова удлинилась – такая тонкая, что казалась почти невидимой.

– Из нее соткут покрывала для жриц, поскольку ничего совершеннее из рук пряхи не выходило? – предположила Лина.

– Именно так; но не потому, что эта нить чем-то лучше других – просто потому, что на покрывало потребна совсем тонкая ткань. Это не значит, что ваша пряжа не должна быть столь же ровной и гладкой, – строго пояснила старуха. – Яблоня не более священна, чем дуб; пшеница не более священна, чем ячмень. У каждого – свое предназначение. Одни из вас станут жрицами, а другие вернутся домой и выйдут замуж. В глазах Богини все пути одинаково почетны. Вы должны стараться исполнить любую порученную Богиней работу как можно лучше. Даже если вы прядете пеньку на дерюгу, все равно нужно душу в работу вкладывать. Понимаете?

Двенадцать пар девичьих глаз встретили суровый взгляд слезящихся глаз старухи – и опустились долу.

– Вы думаете, вас тут заставляют прясть, чтобы занять ваши руки чем-то полезным? – Сигфолла покачала головой. – Мы могли бы покупать или выменивать ткани так же, как и многое другое. Но материя с Авалона обладает особым свойством. Прядение само по себе – это могучая магия, вы разве не знали? Когда мы разговариваем за работой о священных вещах, в нить вкладывается больше, нежели шерсть или лен. Посмотрите на свою работу – видите, как волокна переплетаются друг с другом? По отдельности они не более чем пушинка на ветру, но вместе обретают великую силу. Но они станут еще сильнее, если вы поете за веретеном или нашептываете заклинание над каждой прядью.

– А какое заклинание, о Мудрая Ведунья, ты поешь, когда прядешь льняную нить на покрывало для Владычицы Авалона? – спросила Телери.

– В эту нить свивается все, о чем мы говорим, пока вращается веретено, – отвечала Сигфолла. – Циклы и времена года, солнцевороты и равноденствия. А когда я начну ткать – добавится и другое: прошлое и настоящее, мир за туманами и эта священная земля, основа и уто́к, сплетающие новую судьбу.

– А как же окрашивание? – спросила Лина. Сигфолла улыбнулась.

– А окрашивание – оно как любовь Богини, что пронизывает и расцвечивает все, что мы делаем…

– Да охранит и убережет Она дочерей своих от всех бед и невзгод, – прошептала Лина.

– Воистину Она и хранит нас, и оберегает! Ведь, сколько я себя помню, Британия как одна из провинций объединенной империи живет в мире. И обитель наша процветает.

– Товаров на рынках в изобилии, но покупать их людям не на что, – возразила Телери. – Возможно, вы этого и не видите, живя здесь, вдали от внешнего мира, но я столько лет выслушивала тех, кто приходил с просьбами к моему отцу, что не могу закрывать глаза на происходящее. Все то, что мы ввозим из других областей империи, непрерывно дорожает, наши люди требуют платить им больше, чтобы они могли купить хоть что-нибудь, и в итоге здешние мастера тоже вынуждены поднимать цены.

– А мой отец говорит, это все по вине Постума[19]: это ведь он попытался расколоть империю надвое и прибрать к рукам западную ее половину, – вмешалась Адвен: ей предстояло принести обеты вместе с Телери.

– Но Постум же потерпел поражение, – возразила Лина.

– Может, империя и объединилась заново, да только делу это не очень-то помогло. Цены все растут и растут, наших юношей увозят сражаться в войнах на другой конец света, а вот защищать наши побережья не присылают никого, – с жаром воскликнула Телери.

– Это верно! – хором подтвердили остальные. – Пираты совсем обнаглели!

Сигфолла добавила в кудель еще горсть льняных волокон и снова крутнула веретено.

– Вот так и мир вращается, как это веретенце… Добро и зло следуют друг за другом – только в этом мы и можем быть уверены. Если бы не перемены, ничего нового не появлялось бы. Когда повторяются старые сюжеты, все происходит по-новому: меняется лицо Госпожи, но сила Ее не иссякает; Летний король, отдавший жизнь ради благополучия земли, возрождается, чтобы снова принести себя в жертву. Иногда меня одолевает страх, но перед глазами у меня прошло слишком много зим, чтобы не верить: на смену холодам всегда приходит весна… – Старуха запрокинула голову навстречу солнцу: в лице ее сиял свет.

Но часами сидеть и прясть вместе с прочими женщинами… нет, не так представляла себе Телери свободную жизнь, когда умоляла отца отпустить ее на Авалон! «Неужто мне суждено всегда мечтать о счастье, которое для меня недостижимо? – гадала про себя девушка. – Или я со временем приучусь жить в довольстве за стеною туманов?»

С каждым днем становилось все теплее. Заболоченные низины подсыхали, на заливных лугах зеленели густые травы. В большом мире за пределами Авалона дороги тоже высохли, и торговцы и путешественники принялись разъезжать по стране из края в край, везя с собою товары и новости. Этой весной порою казалось, что новости преобладают: ведь как только распогодилось, открылась навигация, и в море вышли не только торговые суда, но и пираты, почитающие их своей законной добычей.

И хотя Диэрна не покидала Авалона, вести доходили и до нее: от женщин, которые некогда обучались на священном острове, и от тех, кому эти женщины в какой-то момент помогли; от странствующих друидов, от обширной сети осведомителей по всей Британии. И пусть обо всем происходящем ей сообщали не так быстро, как римскому наместнику, она получала сведения из самых разных источников и выводы делала несколько иные.

Накануне летнего солнцестояния, незадолго до полнолуния, Верховная жрица удалилась в затвор на острове Бриги, дабы молиться и размышлять в одиночестве. Она пробыла там три дня, воздерживаясь от еды: пила она только воду из священного источника. Все полученные ею известия нужно было осмыслить и понять, и тогда Госпожа, возможно, подскажет ей, что делать.

Первый день всегда давался тяжелее всего. В голову постоянно лезли мысли о делах повседневных и о тех, кто остался в общине. Старая Сигфолла управляла делами Авалона не хуже, а может, даже и лучше ее самой, а Ильдег, которая была старше Диэрны всего-то на несколько лет, брала на себя заботу о Доме дев: никто бы не усомнился в том, что послушницам она потачки не даст. Всякий раз, уезжая с Авалона, Диэрна оставляла хозяйство на этих двоих.

Жрицы понимали необходимость затворничества, но вот дети… Как объяснить малышам, что к маме нельзя, если они знают, что мама здесь, неподалеку? Перед ее внутренним взором стояли детские лица: ее первая дочка, хрупкая, тоненькая, темноволосая – «дитя фэйри», говорили жрицы, – и рыжеволосые, непоседливые близняшки. Диэрне отчаянно хотелось взять их на руки, ощутить их тяжесть. Она твердила себе, что ее дочери, как и она сама, родились, дабы служить Авалону, и цену этого служения полезно узнать с самого детства. Отцом старшей дочки стал один из друидов в ходе священного обряда; ее уже отослали с острова и отдали на воспитание в семью, которая вела свой род с Авалона и дом себе отстроила из камня с развалин древнего друидического святилища на острове Мона. Близнецы родились от бриттского вождя, который попросил ее возродить плодородие его пораженных ржой полей; скоро и их отдадут в чужую семью. Диэрна изболелась за них сердцем; но, по крайней мере, они есть друг у друга и никто их не разлучит.

Диэрна покачала головой, понимая: эти мысли только попусту отвлекают ее от важных вопросов, на которых разум так не хочет сосредотачиваться. Отмахиваться от таких мыслей бесполезно: каждую нужно осмыслить и постепенно направить в более спокойное русло. Жрица снова устремила взор на мерцающий огонек масляного светильника.

На следующее утро, проснувшись, Диэрна обнаружила корзинку с грибами, оставленную для нее прислужницей, невысокой, худощавой женщиной из болотного народа: ее соплеменники собирают такие на торфяниках. Жрица поулыбалась и, хорошенько промыв и почистив грибы, мелко их нарубила и бросила в котелок вместе с запасенными загодя травами. Склонившись над котелком, она принялась помешивать варево, нараспев повторяя заклинание.

Приготовление такого зелья – само по себе чародейство; Диэрна еще ни глотка не сделала, а едкий пар, заклубившийся над темной поверхностью, уже начинал постепенно влиять на нее. Она процедила содержимое котелка в серебряную чашу и вынесла ее из дому.

Хижина затворницы была обнесена колючей изгородью. Луна уже поднялась над восточным горизонтом; бледный овал сиял перламутром словно ракушка; возвращающиеся к гнездам птицы взмывали вверх и камнем падали вниз на фоне золотого неба. Диэрна вознесла чашу над головой в знак приветствия.

– Тебе, о Госпожа Жизни и Смерти, подношу я сию чашу, а вместе с нею вручаю и себя саму. Если Тебе нужна моя смерть – я в Твоих руках; но если будет на то воля Твоя, даруй мне благословение – видение того, что есть, и того, что быть дóлжно, и мудрость это понять…

Такая неопределенность возникала всегда, ведь действенное количество снадобья ненамного отличалось от смертельного: нужно было учитывать, в каком состоянии ингредиенты, насколько здоров тот, кто принимает настой, и, как наставляли Диэрну, в конечном счете все зависело от воли богов. Поколебавшись лишь мгновение-другое, жрица поднесла чашу к губам, осушила до дна, поморщившись от горечи, и отставила пустую чашу на землю. Затем запахнулась в плащ из светлой некрашеной шерсти и улеглась на длинный и серый алтарный камень.

Диэрна вдохнула поглубже и медленно выдохнула, считая про себя и расслабляя руки и ноги по очереди, пока не почувствовала, что словно бы тает и сливается с холодным камнем. Небесный купол над ней постепенно угасал от лучезарно-фиолетового закатного оттенка до сумеречно-серого. Диэрна неотрывно глядела вверх: вот она моргнула раз, другой, но между двумя движениями век успела заметить, как вспыхнула первая звезда.

А в следующее мгновение небо словно бы подернулось светящейся рябью. У Диэрны захватило дух; она заставила себя дышать ровнее – за годы бесконечных упражнений Диэрна научилась подавлять инстинктивный порыв воспротивиться или убежать. Ей довелось видеть, как одна юная жрица сошла с ума оттого, что у нее не хватило силы воли всецело отдаться буйству чувств, сотрясавших ее тело, в то время как дух трав завладевал плотью, – и одновременно удержать контроль над душой.

Теперь звездный свет расходился радужными волнами. На миг у Диэрны закружилась голова – небо словно вывернулось наизнанку, – но она вдохнула поглубже и направила сознание внутрь себя, к источнику света внутри своей головы. Вселенная закручивалась вокруг нее спиралями многокрасочного света, но наблюдающее «я» пульсировало внутри размеренно и ровно. Исполинские чудовищные тени обступали ее, но Диэрна отгоняла этих призраков так же, как еще недавно гнала прочь навязчивые мысли.

Очень скоро буйство чувств улеглось, в глазах прояснилось. Диэрна пришла в себя: она лежала на камне и вглядывалась вверх, в ночной простор. Жрица наблюдала за небесами с таким пристальным вниманием, какого в обычном состоянии сознания не достичь.

Лунный свет осиял восточные горизонты, но Диэрна неотрывно глядела точно вверх, в звездную даль, в которой того гляди утонешь, словно в колодце. Она пришла сюда не ради собственного удовольствия. Вздохнув про себя, жрица принялась высматривать великие созвездия, расчертившие небеса. Смертный взор мог видеть только сами звезды, рассыпанные по небу в кажущемся беспорядке. Но погруженный в транс дух Диэрны различал и призрачные очертания, давшие созвездиям их имена.

Через все небо неуклюже ковыляла Большая Медведица. В течение ночи Медведица круговым путем пройдет на запад и снова спустится к горизонту. Большая Медведица была небесным двойником островов в долине Авалон – наблюдение за другими звездами, сияющими в небе одновременно с нею, подсказывало Диэрне, какие силы управляют будущим, которое рождается у нее на глазах.

Взгляд жрицы сместился к югу, к созвездию Орла – уж не римский ли это орел? Орел сиял ярко, и все же его затмевал Дракон, свернувшийся кольцами в самой середине неба. Поблизости восседала Дева, величественная и непорочная. Диэрна повернула голову, выискивая более ровный свет блуждающих звезд, и у северного края западного горизонта приметила переливчатое мерцание Богини Любви, там, где рядом с нею роняла красноватый отблеск планета бога войны.

По небу снова пробежала разноцветная рябь; жрица затаила дыхание – и снова заставила себя выдохнуть, зная, что травы уносят ее на тот уровень, где образ и значение едины. Два огня струили слепящее сияние, и вот уже Диэрна увидела, как бог преследует свою избранницу, а богиня приманчиво лучится, и уступчивость ее тоже оборачивается победой.

«Ключ – это любовь, – подумала она, – любовь – та самая магия, что способна привязать воина к нашему делу». Взгляд Диэрны скользнул вдоль горизонта к югу и отыскал планету небесного короля. «Но власть обретается на юге…» Жрица заморгала, перед ее внутренним взором внезапно возникло видение мраморных колонн, золоченых портиков, процессий и людских толп – такого количества народу она отродясь не видывала в одном месте. Уж не Рим ли это? Диэрна оглянулась по сторонам: золотые Орлы вели легионы к белому храму, где их уже ждала задрапированная в пурпур фигура, дабы оказать им добрый прием.

Это великолепие восхищало взгляд, но казалось чужим. Неужто этим людям есть дело до забот и бедствий Британии, которая ютится где-то на задворках империи?

«Пусть Орел сам заботится о своих! А мы должны призвать Дракона, дабы охранял он свой народ, как встарь…» Стоило жрице это подумать, как звездный Дракон оборотился радужным змеем и, развернув кольца, вытянулся через все небо на север.

Этот переливчатый блеск кружил голову; невзирая на все ее самообладание, Диэрну захлестнул вихрь видений, который она не могла ни сдержать, ни подчинить себе. Оттенки и краски превращались в облака, летящие над бурным морем. Выл ветер, подвергая испытанию слух так же, как и зрение. Потоки силы, что направляли ее дух, когда она странствовала по земле, терялись в этом неистовстве стихий; Диэрна с трудом обуздывала ужас глубин, принуждая себя перестать противиться буре, и ловила ритмы, лежащие в основе ее разноголосых созвучий.

Морские волны швыряли корабли как щепки – еще более уязвимые для неистовства стихии, нежели она сама, ведь они сделаны из деревянных досок и пеньковых веревок, а управляют ими существа из плоти и крови. Дух Диэрны мчался на крыльях ветра к самому большому из судов; она видела – люди изо всех сил налегают на весла. Корабль вертело и кидало туда-сюда; никто не знал, где берег – где укрыться от неистовства шторма. Из всей команды не дрогнул только один: палуба кренилась, ходила ходуном, а он стоял неколебимо как скала, широко расставив ноги, чуть раскачиваясь вместе с настилом. Среднего роста, круглоголовый, грудь колесом; светлые волосы, вымоченные дождем, липли к черепу. Подобно всем прочим, он встревоженно вглядывался в даль.

Усилием воли Диэрна направила свой дух вверх, словно бы вливаясь в бурю. С высоты она видела торчащие из воды морские скалы: у их подножия, среди выщербленных, зубастых камней, вскипала пена. Но дальше обнаружилась спокойная заводь. Сквозь завесу дождя жрица различала бледный изгиб бухты и мерцающие огоньки на берегу.

Сперва она высматривала командующего, движимая лишь состраданием. Но, приблизившись, она ощутила в нем грозную силу и неукротимый дух. Не он ли – вождь, которого она ищет?

Воспользовавшись стихийной мощью шторма, Диэрна сотворила иллюзорный фантом, увидеть который способны даже глаза смертных. Облаченная в белое фигура заскользила по волнам. Кто-то из матросов громко закричал; и вот уже все глаза обратились к видению. Диэрна приподняла призрачную руку и указала в сторону земли…

– Вон – вон она, видите? Вон там… – заорал впередсмотрящий со своего места на носу. – Белая госпожа идет по волнам…

Ураган обрушился на воду словно удар могучего кулака, всколыхнул волны и настиг хрупкие корабли. Дубрисскую эскадру разметало в разные стороны. Адмирал эскадры, Марк Аврелий Мавзей Караузий, опершись о высокий штевень «Геркулеса», смахнул брызги с ресниц, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь.

– Держитесь крепче, ребята! – прогремел голос Элия, капитана корабля. Высматривайте скалы, а не пену морскую!

По правому борту вздыбился вал – громадный, словно дом: гладкая крутизна его переливчато замерцала – это луна на миг пробилась сквозь тучи. Палуба либурны[20] резко накренилась, гребцы беспорядочно замахали веслами, точно перевернутый на спину жук – лапками; с левого борта донесся зловещий треск: дерево не выдержало – весла глубоко ушли в воду, застряли и переломились под непомерной тяжестью.

– Помоги нам Нептун! – воскликнул капитан: корабль, содрогнувшись, медленно выпрямился. – Еще один такой шквал, и мы пойдем ко дну, рыб кормить.

Караузий кивнул. В это время года подобного шторма никто не ждал. Эскадра вышла из Гесориака на рассвете, рассчитывая пересечь Пролив в самой узкой его части и к ночи дойти до Дубриса. Но ураган спутал все планы – сам Гадес его наслал, не иначе. Корабль отнесло далеко к западу, и привести его в безопасную гавань теперь могли разве что боги. Боги – или дух, которого увидел кормчий. Караузий до боли в глазах вглядывался в морскую даль. Здесь и вправду была фигура в белом – или это блик лунного света играл на волне?

– Господин… – По мостику, пошатываясь, неуклюже спускалась темная фигура. Караузий узнал начальника гребцов – хортатора; он все еще сжимал в руке молоток, с помощью которого задавал ритм. – Шесть весел разлетелись в щепки, и у двоих матросов сломана рука, грести они не смогут. – Моряки глухо роптали; всякий раз, как скамьи обдавало брызгами, в голосах отчетливо звучала пронзительная нота паники.

– Боги нас покинули!

– Да нет же, они послали нам проводника!

– Молчать! – Резкий голос Караузия разом пресек пустопорожние сетования; воцарилась тишина. Он оглянулся на капитана. Караузий оставался командующим эскадрой – если, конечно, какие-то из его кораблей уцелели – но «Геркулес» принадлежал Элию. – Капитан, – негромко проговорил он, – в шторм грести бесполезно, но когда море утихнет, нам понадобится соразмерить нагрузку на весла. – Элий заморгал; но вот в его глазах засветилось понимание.

– Перемести часть людей со скамей правого борта, чтобы уравнять число, и прикажи перераспределить весла, – приказал он начальнику гребцов.

Караузий снова окинул взглядом море. И в какой-то момент тоже увидел то, что так потрясло впередсмотрящего: фантом одетой в белое женщины. Какой горестный у нее вид! – но сокрушалась она явно не о себе, ведь ее ноги едва касались волн. Глаза их встретились – в ее взоре читалась отчаянная мольба; она указала рукой в западном направлении. Но тут на призрачную женщину обрушилась волна, прокатилась сквозь нее, рассыпаясь брызгами – и видение исчезло.

Адмирал на миг зажмурился. Если это не какой-нибудь отблеск лунного света, значит, он только что видел бесплотный дух – и со всей очевидностью не злонамеренный. В жизни, как и за игрой в кости, порою наступает момент, когда ты вынужден все поставить на кон.

– Вели кормчему править влево, пока не развернемся по ветру.

– Там же ме́ли, – возразил капитан.

– Может, и так – хотя, сдается мне, нас забросило слишком далеко на запад, и эта опасность нам не грозит. Но, в любом случае, лучше сесть на мель, чем перевернуться, а следующий шквал нас точно опрокинет. – Караузий вырос на илистых берегах в устье Рейна. Отмели Белгики казались куда безобиднее в сравнении с обезумевшим морем.

Корабль по-прежнему раскачивало и швыряло туда-сюда под его ногами, но стоило «Геркулесу» сменить курс, и его движения сделались более предсказуемыми. Теперь волны, гонимые ветром, несли его вперед. Всякий раз, как нос зарывался в воду, Караузий опасался, не пойдут ли они на сей раз ко дну; но нет, следующая же волна снова возносила корабль вверх, и морская вода каскадами сбегала с носовой фигуры, и водопадом – с видавшего виды бронзового тарана под нею.

– Возьми еще чуть левее, – приказал Караузий кормчему. Куда их занесло, ведомо одним только богам, но лунный проблеск помог ему угадать правильное направление: если белый призрак не солгал, они смогут укрыться от бури где-то у побережья Британии.

Теперь корабль шел наперерез волне, и килевая качка немного утихла, хотя время от времени блуждающая волна, идущая навстречь остальным, ударяла в борт. Уже половина команды не покладая рук вычерпывала воду. Чтобы продержаться до рассвета, «Геркулесу» потребуется вся сила его тезки.

Но, как ни странно, Караузий больше не испытывал страха. В детстве одна старая ведунья, женщина из его народа, живущего в дельте Рейна, погадала ему на рунах – деревянных палочках с начертанными на них магическими знаками, – и объявила, что мальчика ждет великая судьба. Дослужиться до адмирала эскадры – уже неплохое достижение для паренька из народа менапиев, маленького захудалого германского племени. Но если белый призрак приведет их в безопасную гавань, значит, пророчество подразумевало нечто большее. Людям ничуть не выше его по рождению случалось добиться пурпурной тоги, хотя до сих пор никому еще не доводилось подняться так высоко благодаря подвигам на море.

Адмирал завороженно смотрел на волны. «Кто ты? Чего ты хочешь от меня?» – взывал его дух. Но женщина в белом исчезла, словно ее и не было. Караузий видел только пенные гребни, что постепенно сглаживались: шторм утихал.

Жрица пришла в себя перед самым рассветом. Луна уже села, с юга наползали тяжелые тучи, заволакивая звезды. Шторм! Стало быть, он ей не примерещился. Буря бушевала в самом деле – и теперь надвигалась на землю. Влажный ветер взметнул волосы Диэрны; ныли затекшие от долгой неподвижности мышцы. Жрица поежилась, вдруг почувствовав себя ужасно одинокой. Но прежде, чем она с кем-то заговорит, она должна почерпнуть в глубинах своего прозрения те образы, которые помогут ей принимать правильные решения в ближайшие месяцы. Движения звезд она помнила ясно. Но что до последнего видения – в памяти сохранились только обрывочные фрагменты: был какой-то корабль, ветра швыряли его по бурному морю, и был какой-то человек…

Диэрна повернулась навстречу надвигающейся буре и воздела руки.

– О Богиня, спаси его и сохрани, кто бы он ни был, – шепотом взмолилась она.

Солнечный луч только-только пробился сквозь тучи над Проливом, блеснул в бурых лужах на земле и на серых волнах моря, когда мальчишка-рыбак из Клаузента, высматривающий плáвник, выброшенный на берег штормом, вдруг замер на месте и устремил взгляд куда-то вдаль, за смутную громаду острова Вектис.

– Парус! – Крик его подхватили и другие. Сбежались люди, возбужденно указывая на море, туда, где возникло прямоугольное, пропитанное солью парусиновое полотнище. С каждой минутой парус приближался, увеличиваясь в размерах. Даже на берегу люди в полной мере ощутили мощь ночного урагана. Как же мог уцелеть корабль на море – в такую-то бурю?

– Либурна, – отметил один, заметив, что гребцы сидят на веслах по двое.

– С адмиралом на борту! – закричал другой, едва на мачте взвился флаг.

– Клянусь сиськами Амфитриты, это ж «Геркулес»! – завопил дюжий торговец, не дававший односельчанам позабыть, что он двадцать лет прослужил во флоте. – Я ж ходил на нем из Дубриса кормчим последние два года, прежде чем выйти в отставку. На борту-то небось сам Караузий!

– Тот самый, который месяц назад потопил два пиратских корабля!

– Он не только свой кошелек набивает, он и о людях заботится – чтоб без своей доли добычи не остались! Даю обет пожертвовать ягненка тому из богов, кто его уберег! – выдохнул торговец. – Его гибель обернулась бы тяжкой потерей для всех нас!

Либурна легла на другой галс, вошла в устье Иктиса и медленно двинулась по излучине реки к пристаням Клаузента.

Торговцы и рыбаки толпой хлынули на берег; заслышав крики, за ними поспешили и жители деревни.

«Геркулеса» вытащили на берег; корабль простоял там почти неделю, пока вокруг него роились плотники, залечивая его раны. Порт Клаузента бурлил жизнью; и даже если ремонт малость и недотягивал до флотских стандартов, тем не менее здешние мастера свое дело знали. Между тем Караузий воспользовался возможностью посовещаться с магистратами и капитанами торговых судов, что в тот момент стояли в гавани: адмирал пытался вычислить закономерности пиратских набегов: где именно, когда и как обычно нападают морские разбойники. Однако ж заметили, что в свободное время Караузий прохаживался в одиночестве вдоль берега, задумчиво хмурился, и никто не смел спросить его почему.

Перед самым солнцестоянием Караузий и свежеотремонтированный «Геркулес» вышли в море и снова взяли курс на Гесориак.

На сей раз море было спокойное, как стекло.

Многовековые обряды середины лета на Авалоне соблюдали свято: обычаи эти были овеяны древностью, еще когда друиды впервые пришли в эти земли. У подножия Тора мычали коровы, почуяв дым костров, что развели друиды, дабы благословить скот. Телери радовалась про себя, что ей назначили петь вместе с другими послушницами вокруг другого костра: того священного пламени, что зажгли на холме.

Девушка оправила белое платье, восхищаясь, с какой грацией Диэрна бросает в пламя благовония. В каждом движении Верховной жрицы ощущалась несокрушимая уверенность – или правильнее было бы сказать «властность» – что, вероятно, приходит с опытом длиною в жизнь. Сама Телери пришла к участию в Таинствах слишком поздно: ей просто не верилось, что однажды и она станет двигаться с таким же непринужденным изяществом и все, что она делает, покажется частью чародейского заклинания.

Под холмом скотину уже прогоняли между двух костров; люди взывали к богам, прося благословить стада. А на вершине Тора звучал молитвенный распев, напоминая, что все на свете, и свет, и тьма – преходящи. Полная луна убывает, исчезает, сгинув в ночи, чтобы потом возродиться тонким осколочком света. Солнечный цикл длиннее, но Телери знала: сегодня, в самый долгий день в году, начинается его угасание. И однако ж в середине зимы, в самом сердце тьмы, солнце непременно возродится.

«А в чем еще видна эта вечная повторяемость?» – вдруг задумалась девушка. Римская империя раскинулась на полмира. Сколько раз она оказывалась под угрозой – и однако ж Орлы всегда возвращались, обретя еще бóльшую власть. Случится ли так, что могущество Рима однажды достигнет апогея – и склонится к закату? И сумеет ли ее народ распознать этот момент, когда он все-таки наступит?

Диэрна отошла от костра и поклонилась Керидахосу, старейшему из друидов, архидруиду Британии: пора было начинать обряд. Настал полдень самого долгого дня в году, когда стихия света обладает наивысшей силой – и возглавить церемонию подобает и следует жрецам. А когда стемнеет, в свои права вступят жрицы. Старик взмахнул руками, взлетели и затрепетали в воздухе широкие рукава.

– Что было в начале? Попытайтесь вообразить – пустота, зияющее ничто? Плодоносное чрево, в котором созревает мир? Если вы способны такое представить, оно уже существовало как некая вероятность, и однако ж всего вообразить вам не дано, ибо то была Сила, то была Бездна. Оно Было – и Не Было… Вечное, неизменное Единство…

Друид умолк; Телери закрыла глаза, чуть покачиваясь при мысли о такой беспредельности. А Керидахос заговорил снова: звонко, нараспев, словно читая заклинание:

– Но в один миг все изменилось… недвижное безмолвие всколыхнулось…

– Мы зовем Его Лугом, Владыкой Света! – воскликнули друиды. Позади них юноши негромко запели.

– Мы зовем ее Ригантоной – Великой Королевой! – с противоположной стороны круга откликнулись жрицы. Телери затянула ноту на терцию выше той, что выпевали друиды.

Последовали новые имена. Телери слышала их все – как вспышки света, они ослепляли чувства. Всем своим существом она ощущала, как вокруг жрецов, стоящих по ту сторону от алтарного камня, сгущается сила и как набирает мощь ответный отклик жриц.

И снова Диэрна выступила вперед и воздела руки. Ее слова отзывались в груди Телери, и девушка понимала: Верховная жрица говорит от имени их всех.

Керидахос шагнул ей навстречу: теперь жрец и жрица стояли лицом к лицу по обе стороны алтарного камня. Телери заморгала: в лице старика ей виделся то юноша и воин, то отец и целитель, исполненный лучезарной силы. Когда же друид ответствовал жрице, девушке вдруг показалось, что его словам вторит великое множество голосов:

Диэрна простерла руку над сложенным на алтарном камне костерком.

– Из моего чрева…

– …по моей воле… – подхватил друид, в свой черед протягивая руку, так, чтобы пальцы их почти соприкасались. Телери на миг зажмурилась: в воздухе между их ладонями затрепетало сияние.

– …рождается Свет Жизни! – хором воскликнули жрец и жрица, и затейливо перекрещенные ветки внезапно вспыхнули пламенем.

– Так пылает Священное Пламя! – докончил друид. – Свет восторжествовал – в сей миг мы заявляем на него права. Наша объединенная сила сохранит этот свет и не даст ему угаснуть в самые темные часы, и победа будет за нами.

– Огонь сей станет для нас маяком, который увидят во всех землях окрест, – промолвила Диэрна. – Да призовет он к нам Защитника, дабы Британия жила в мире и благоденствии. – И Верховная жрица выхватила из огня пылающую головню.

– Да будет так! – отозвался жрец. Он тоже взял в руки горящую ветку и воздел ее над головой.

Один за другим друиды и жрицы брали из костра по ветке и выстраивались по обе стороны от камня, пока срединный костер не оказался в круге пламени, как будто солнце, в полном блеске славы пылающее в небесах, направило к земле свои лучи и воспламеняло тех, кто стоит внизу.

Телери, запрокинув голову, заслонилась ладонью от яркого света. И тут же протерла глаза: в синеве возникла черная точка. Увидели ее и остальные: все принялись было указывать на нее пальцами, но тут же благоговейно примолкли, осознав: это орел, мерно взмахивая могучими крыльями, спешит к ним с юга, от моря. Все ближе и ближе подлетал он, и вот уже девушка смогла рассмотреть его во всех подробностях – как будто гордую птицу приманило к себе пламя.

Вот он уже над головой… Орел камнем пал с высоты, трижды облетел алтарь и снова взвился ввысь, поднимаясь по спирали все выше и выше, пока не потонул в солнечном свете.

Телери зажмурилась, сомкнула веки, ослепленная лучистым заревом, но перед ее внутренним взором по-прежнему танцевал на фоне слепящего солнца величественный орел. Орел вольно парил в небесах – отчего же ей казалось, будто птица спаслась от власти огня только для того, чтобы угодить в ловушку к солнцу? Фантазия разыгралась, не иначе, одернула себя Телери, следуя за остальными послушницами по тропе вниз с вершины Тора. Ведь если свобода дикого орла в небесах – не больше чем иллюзия, кто тогда свободен по-настоящему?

На краткий миг воспоминание, пришедшее откуда-то из прошлой жизни, подсказало: свобода если и существует, то не иначе как частица великого замысла. Но разум, осознающий себя как Телери, не смог постичь этой истины; и в следующее мгновение озарение погасло – мысль исчезла, подобно орлу.