– Так вы сделали это?

Матильда бросает карту «Обезвредить», чтобы заблокировать «Взрывного котенка», которого она только что вытащила из колоды на столе.

Эудженио присвистывает и берет новую карту.

– Пропускаю, – говорит он.

– Что? – спрашиваю я, вытягивая «Заглянуть в будущее».

Я могу посмотреть три верхние карты в колоде. Третья сверху – «Взрывной котенок». Я беру колоду, прячу ее под стол, чтобы никто не видел, и передвигаю котенка на одну карту вверх. Потом кладу колоду обратно на стол и беру верхнюю карту, которая оказывается обычной «Кошкокартой».

Матильда бросает мне «Нападай». Я отвечаю ей картой «Неть»!

– Спали вместе… – говорит она, вытягивая новую карту из колоды.

И, увидев «Взрывного котенка», издает отчаянный вопль. Как я и предполагал, у нее закончились карты «Обезвредить».

– Ты проиграла! – с ухмылкой констатирую я.

– А ты все никак не расстанешься с девственностью, – вставляет Эудженио. – Когда ты наконец решишься?

Я молчу.

– Если у тебя не хватает смелости сделать первый шаг, просто забудь об этом, – говорит Мати, потягиваясь на стуле и трогая пальцем цветок гортензии на живой изгороди, окружающей сад «бед энд брекфаста».

Мы сидим за столом в глубине, между живой изгородью и прохладной тенью акации. Отсюда не видно лужайку, на которой папа проводит занятие по дзен-медитации.

Сезон только начался, а наш «бед энд брекфаст» уже битком набит.

Папа преподает йогу и медитацию с двадцати лет. Это место – их с мамой воплощенная мечта.

Мама навсегда уехала из Японии, когда встретилась с папой, но решила дать мне японское имя Такэру. Иероглиф, которым оно пишется, означает «смелость». Так звали легендарного японского героя Ямато Такэру. Его статуями уставлена вся Япония – я видел фотографии в интернете. Похоже, мама, давая мне это имя, хотела выразить совершенно определенное пожелание, но я совсем не герой и вообще не смелый, как правильно заметила Матильда.

Горькая ирония состоит в том, что мое имя можно написать и другой идеограммой, означающей «здоровье». Смешно, да?

Меня зовут Такэру, но в Японии я был всего один раз, еще в начальной школе.

Я почти не помню ту поездку. Только ощущение сырого зноя и враждебности. Едва уловимое. Оно проникает под кожу, а ты даже не понимаешь, что происходит. И японский я тоже толком не знаю. Мама почти никогда не говорит на нем. Только когда сердится.

Некоторые слова я, однако, понимаю. И тогда я их понимал.

Мы остановились у бабушки с дедушкой в пригороде Осаки.

У них был двухэтажный дом, довольно большой для Японии и обставленный в западном стиле.

Но мы пробыли там всего несколько часов.

Бабушка и дедушка показались мне очень добрыми. Они все время улыбались.

Но потом я услышал это слово – гайдзин. Мама очень обиделась.

Мы ушли.

И никогда больше не возвращались в Японию.

«Гайдзин» значит «иностранец». Это уничижительное слово, немного расистское. Для бабушки и дедушки я не был настоящим японцем, потому что мой отец – итальянец.

Хотя сам я чувствую себя японцем. И итальянцем.

«Бед энд брекфаст» в Кальде – мой дом, и мне здесь хорошо. Но иногда мне хочется переехать в Милан. Чтобы мы с Бьянкой могли видеться каждый день, а не только пару выходных в месяц или в больнице.

Я смотрю на карты на столе. Матильда выбыла из игры, значит, ходить мне, но я никак не могу сосредоточиться.

Я вздыхаю и допиваю последние капли очищающего травяного чая, который нам приготовил папа.

Бьянка вернулась в Милан сегодня утром.

Прошлой ночью мы, как всегда, спали в моей комнате. Я на своей кровати, она на своей.

Мы немного поговорили, сделали пару бумажных журавликов. Потом Бьянка уснула.

А я не сомкнул глаз. Как я мог спать?

Я все пересчитывал сантиметры, отделяющие ее кровать от моей. И слушал ее дыхание в надежде, что она проснется.

По всему телу бегали мурашки. Я потел. Я не мог лежать спокойно, но и пошевелиться тоже не мог. И дело было не в сердце.

Ну, в смысле сердце у меня не болело.

В итоге, как мне только что услужливо заметили мои лучшие друзья, у нас ничего не было. Как обычно.

– Смелость тут ни при чем, – говорю я, сам не веря своим словам. – Просто…

Матильда хлопает меня по плечу так, что у меня карты вылетают из рук.

– Ой, только не надо, пожалуйста, снова причитать: «Я не хочу портить нашу дружбу»! Это неприлично!

– У тебя нет ни одной «Обезвредить», Борса-сан, – вставляет Эудженио, глядя на разбросанные по столу карты.

Я собираю их и встаю из-за стола.

– Я устал от вас! – бурчу я. – Игра окончена!

Матильда и Эудженио смеются.

– Это просто игра, Такэ! – говорит Эудженио, складывая колоду.

– А Бьянка просто девушка, – добавляет Матильда. – Если она тебе нравится, скажи ей об этом, и все. Ну или забей.

Забей.

Именно это я и собираюсь сделать.

Если бы у меня было новое сердце, я бы ничего не боялся. Я бы даже не боялся признаться Бьянке.

Может быть, я стал бы героем, чтобы соответствовать имени.

Может быть.

Но сейчас у меня в груди бьется эта неисправная штуковина.

Я захожу на кухню и направляюсь к одному из шкафов. Третий ящик снизу. Достав батарейки, я иду в ванную наверху.

Снимаю футболку и вздыхаю.

Ни одного кубика. Единственное, что заметно выступает у меня на животе, это ребра. И провода устройства VAD, которое помогает моему сломанному сердцу нормально работать.

Я вставляю в устройство заряженные батарейки и подключаю к сети разряженные.

Кто-то переживает из-за низкой зарядки телефона, а я должен периодически подзаряжать свое сердце.

Закончив с батарейками, одеваюсь и возвращаюсь вниз.

Проблемы с сердцем у меня начались в шестом классе.

Сперва все казалось банальным гриппом. Он гулял по школе уже несколько недель, им переболели почти все мои одноклассники. Температура, озноб, недомогание.

Я тоже заразился.

Сначала я не сильно переживал. И мои родители тоже.

Они вообще никогда не переживали из-за болезней, особенно папа. Он поил меня своими травяными чаями, устраивал мне сеансы медитации и прочие ритуалы. Мама не то чтобы соглашалась, но поначалу ничего не говорила. А потом втайне от папы стала давать мне тахипирин.

Папа вовсе не антипрививочник. Просто он не слишком доверяет классической медицине, поэтому не даст лекарства, пока не увидит, что ты при смерти.

А я не был при смерти, просто не выздоравливал.

Мне не помогали ни мистические обряды, ни травяные чаи, ни лекарства против жара. Время шло, а мне становилось все хуже.

В конце концов мама рассердилась, и папа капитулировал. А я оказался в больнице. Здесь, недалеко от нашего дома.

И там выяснилось, что у меня был вовсе не грипп.

У меня был цитомегаловирус. Да, я тоже долго не мог выговорить это слово. И очень гордился, когда научился произносить его лучше, чем мама. Ей все еще трудно даются некоторые итальянские слова.

В общем, этот вирус оказался страшной гадиной. По крайней мере, по отношению ко мне.

Заражение шло полным ходом и добралось до сердца.

Так мне пришлось выучить еще одно новое слово: миокардит.

Честно говоря, к тому моменту я уже не так радовался все этим новым словам. После нескольких недель в больнице, после бесконечных уколов, лекарств, которые не помогали, и кошмарных ночей в лихорадке.

Так продолжалось несколько месяцев.

Я не выздоравливал.

Меня перевели в больницу Нигуарда в Милане. Она была намного больше и белее, чем больница возле Кальде. Говорили, это одна из лучших больниц для людей, у которых, как у меня, проблемы с сердцем.

Там меня немного растрясли.

Температура спала. Я снова начал дышать. У меня перестали постоянно болеть мышцы.

Но было уже поздно: мое сердце работало не так, как раньше.

Мне наговорили кучу других трудных слов. Я начал принимать лекарства по несколько раз в день.

Теперь даже папа хотел, чтобы я их принимал. Похоже, он здорово испугался, когда понял, что я в буквальном смысле был при смерти. Папа, конечно, не перестал вливать в меня свои чаи, но теперь сам каждый месяц ездит в город в аптеку, чтобы купить нужные мне лекарства.

Я тогда уже не умирал, но дела у меня шли неважно.

Меня то клали в больницу, то выписывали из нее.

Там я и встретил Бьянку. Пять лет назад, во время очередного курса лечения.

VAD в меня вживили примерно год назад, когда мое сердце окончательно перестало работать самостоятельно. Затем меня поставили в очередь на трансплантацию.

Я с самого начала знал, что ожидание будет долгим.

Проблема в моем росте: метр восемьдесят. Я тощий, но высокий.

Мне нелегко найти подходящее сердце.

Мало найти совместимого донора – пресловутый размер тоже имеет значение.

Если мне пересадят слишком маленькое сердце, ничего хорошего не выйдет. Сердце должно подходить идеально, как очки.

И, как оказалось, найти большое сердце еще труднее, чем найти совместимое.

Чтобы я все же дожил до пересадки, мне вскрыли грудную клетку и засунули внутрь механический аппарат. После того как я пережил риск заражения и несколько недель мучительной боли, дело пошло на лад.

Мама с папой тоже успокоились. Со временем они перестали устраивать ночные бдения, на которых призывали мировую энергию исцелить меня.

С VAD я могу делать практически все. Конечно, мне надо быть осторожным и не перетруждаться. А еще нельзя плавать. Зато для душа у меня есть специальный набор, который защищает VAD от воды и поломки.

С ним, конечно, много возни, но оно того стоит.

Я хочу новое сердце. Я хочу снова жить нормальной жизнью.

Я хочу…

Но я ни о чем не жалею. Я бы не хотел ничего менять в своем прошлом.

Цитомегаловирус – страшная гадина, я знаю.

Но, если бы не он, я бы не встретил Бьянку.