Выходные с Такэру закончились.

Мы много спали, чуть-чуть гуляли (нам нельзя перенапрягаться), вкусно ели (только здоровую пищу в соответствии с диетой, назначенной в больнице).

Естественно, был и торт, о котором писал Такэру. Естественно, очень вкусный.

Мы также много болтали.

Такэру – мой дом. И неважно, что он живет в часе езды от того места, где живу я.

А еще мы делали бумажных журавликов. У нас это почти ритуал. Согласно одной японской легенде, бумажные журавлики исполняют желания. Желаний у нас много, и, бывая вместе, мы обязательно складываем оригами. Не то чтобы мы так уж верили в легенду (я-то вообще не верю, а Такэру, хоть и притворяется, что нет, кажется, верит). Просто когда нам становится тревожно, мы вооружаемся листами бумаги. Любыми, хоть страницами газет, которые отец Такэру зачем-то покупает каждый день, хотя все давно знают, что в интернете новости появляются гораздо быстрее.

Такая уж у него семья. У них есть свои традиции, и они их защищают, живя в странном пузыре спокойствия дзен.

В доме Такэру пьют только чай матча (на вкус он напоминает пропитанную водорослями рыбу, наспех перемешанную в блендере) и едят в основном вегетарианскую пищу (Япония здесь ни при чем; просто отец Такэру не ест мясо).

Мне нравится бывать у них. С ними у меня возникает ощущение, что можно делать что хочешь и быть кем хочешь.

Но, как бы то ни было, сегодня утром я снова проснулась в своей постели, в Милане.

Папа в школе на собрании. А может, у него экзамены?

Под дверь комнаты проникает запах кофе. У меня от него чешется в носу. Мама дома, никаких рейсов в ближайшее время. Кажется.

Чем бы заняться?

Я потягиваюсь в кровати и беру телефон.

Десять утра, но Такэру уже давно не спит. Он – жаворонок. Прислал мне фото собаки. Жирной черной собаки.

Не люблю собак.

Они воняют, у них вечно текут слюни, и они постоянно вертятся под ногами. Я навечно в команде кошатников. Кошки изящны, опрятны и проявляют должную долю чистейшего презрения к людям. Обожаю их. Всегда хотела кошку, но папа с мамой против.

Они, наверное, думают, что двуногое существо с больным сердцем и так доставляет слишком много хлопот. Не хватало еще пушистого четвероногого, за которым надо убирать лоток.

К тому же кошки живут еще меньше, чем человек. Здоровый человек, то есть. Интересно, как часто бьется сердце у кошек? Такэру точно знает. Он помешан на всяких подсчетах. И на животных тоже.

Я обдумываю, какими должны быть идеальные кошачьи похороны, но меня отвлекает звонок телефона.

Не моего. Домашнего. Да, да. Мои родители не желают отказываться от телефона с проводами. Им нужен этот антиквариат из 90-х. «Чтобы чувствовать связь с миром», как они говорят.

Как можно чувствовать связь с миром, пользуясь устройством, которое не подключено к интернету?

Я слышу голос мамы.

Потом наступает молчание.

У меня сжимается желудок.

Мы ждем звонка из больницы. Но Такэ ждет уже год, и ему еще не позвонили. А он в точности следует курсу терапии, диете и всем рекомендациям, которые ему дает Келлер. Даже самым абсурдным.

Такэ – Идеальный Пациент.

Я принимаю лекарства только потому, что родители кладут их мне на блюдце за завтраком. И проверяют мусор, чтобы убедиться, что я их не выбрасываю.

Может, стоит обидеться на такое откровенное недоверие? А может, они делают это потому, что рады, что у них есть я? В конце концов, я лучше кота. Я хожу в туалет, за мной не надо убирать лоток, и я не бужу их в четыре утра, потому что хочу есть. Хотя я, конечно, не такая ласковая, как кошка. И не мурлычу.

Иногда я думаю, что им стоит подумать о обмене. Обмене Бьянки на кошку.

Я напрягаю слух.

– Да, это я.

Молчание. Вздох.

– Нет, меня это не интересует, спасибо. До свидания.

Звук падения телефонной трубки на доисторический аппарат.

Желудок отпускает. Я замечаю, что сжимаю простыню. Отбой. В голове проносится едва уловимая мысль: Твое время еще не пришло.

Я встаю. Начинается мой обычный день.

В первую очередь я проверяю батарейки в Польдо. Вставляю те, что подзарядились за ночь, и ставлю на зарядку старые.

Потом иду в ванную и вожусь с набором для водных процедур.

Если мне позвонят и вызовут на трансплантацию, все это закончится?

Не хочу даже надеяться. Не верю.

Я одеваюсь и иду на кухню.

Мама приготовила легкий завтрак: фрукты, йогурт и хлопья.

Мне ужасно хочется объесться шоколадным тортом из кондитерской «Бинди», но его практически исключили из моей жизни. По крайней мере до тех пор, пока я не получу новое сердце.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как обычно. Наполовину Железный человек, наполовину Тейлор Свифт.

Мама смеется. Но не очень уверенно. И не садится.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает она.

Я смотрю на нее.

– Типа железного здоровья и нежелезного сердца? – спрашиваю я в ответ.

Мамина улыбка исчезает.

– Я иду на почту, но это ненадолго, – начинает она, – а потом мне надо будет заскочить в швейную мастерскую, чтобы…

Мама работает стюардессой и почти не бывает дома. Большую часть жизни она проводит на высоте 10 000 метров. Наверное, трудно после такого спускаться вниз. Ну, мне так кажется. Кажется, что ей трудно находиться на земле. Она будто двигается под водой. Медленная, неуклюжая, с явным желанием смыться.

А может, ей просто тяжело с дочерью, которая может умереть в любой момент?

– Так я пойду? – спрашивает мама, глядя на меня.

Я киваю:

– Да, да, иди. Мне ничего не нужно.

Она не уходит и, похоже, напрягается.

– Какие у тебя планы на сегодня?

Я пожимаю плечами.

– У меня каникулы.

Мама продолжает буравить меня взглядом, поэтому я вздыхаю и наконец говорю:

– Наверное, встречусь с Кати.

– О боже, как бы я хотела быть этим микрофоном!

Я перевожу взгляд с телефона на телевизор. Какой-то кореец поет в каком-то клубе. И шепчет в микрофон так, будто это его единственная любовь. Или самое вкусное в мире мороженое.

– Он, наверное, весь его обслюнявил. Ты уверена, что тебе это понравится?

– Да! – не задумываясь отвечает Кати.

Мы смотрим на Netflix очередной эпизод корейской дорамы «День после расставания». Точнее, Кати смотрит, а я дремлю в кровати и едва вслушиваюсь в происходящее.

Кати обожает дорамы. Она годами втихаря скачивала пиратские копии японских фильмов, а с тех пор, как появился Netflix, подсела на корейцев. Для меня почти ничего не изменилось. Я даже рада, что нам больше не надо часами бродить по пиратским сайтам в надежде найти новый эпизод.

Серия заканчивается.

Кати вздыхает, потом поворачивается и пихает меня локтем.

Я бросаю на нее вопросительный взгляд.

– Тебе жарко? Хочешь, включим кондиционер?

Кати закатывает глаза.

– О да, еще как жарко, – подмигивает она, – но кондиционер мне не поможет. Я правда не понимаю, как ты можешь…

– Не возбуждаться при виде корейского актера, играющего сексистскую роль в сериале, полном гендерных стереотипов?

– Да кому какое дело до стереотипов! – давясь от смеха, говорит Кати. – Он такой милашка!

Теперь глаза закатываю я.

– В любом случае, – продолжает Кати, – я здесь уже несколько часов, а ты мне до сих пор ничего не рассказала.

– Умоляю…

Кати одержима не только корейскими дорамами.

– Я хочу знать!

– У нас ничего не было!

– Это невозможно! Даже Доусон и Джоуи в итоге поцеловались!

– Это ты про сериал, который вышел до твоего рождения? – поддеваю я.

– Какая разница? Он сейчас идет на Netflix. И вообще, хватит увиливать.

Кати влюблена в Такэ с тех пор, как впервые увидела его у меня дома. Ей плевать, что он на три года младше нас, практически ребенок. Главное, что он – двойник Кэнто Ямадзаки, актера, сыгравшего главного героя в «Алисе в Пограничье». И, как мне объяснила Кати, он же снялся в роли L в японском сериале «Тетрадь смерти».

Совершенно бесполезная информация. И зря Кати надеется, что мне это может быть интересно.

Для меня Такэ – это просто Такэ-яки, моя любимая фрикаделька: нежная, мягкая и надежная. Нельзя же, в конце концов, влюбиться во фрикадельку, какой бы вкусной она ни была, правильно?

Конечно, Такэ ни о чем не подозревает, Кати никогда ему не говорила о своих чувствах. Удивительно, что она вообще может разговаривать с ним, не заикаясь.

Моя подруга Кати – единственная одноклассница, с которой мне удается поддерживать какой-никакой контакт, хотя последний год она проучилась без меня.

И теперь, пока я жду новое сердце, она ждет выпускных экзаменов.

А еще Кати – неисчерпаемый источник знаний о Корее, Японии и, самое главное, о любви. Она может часами объяснять, какой подход лучше избрать в отношениях с парнем. Но сама с людьми противоположного пола даже разговор завязать не может.

– Хотя нет, кое-что между нами все-таки было, – терпеливо отвечаю я. – Мы поговорили о наших сердечных делах. Ты ведь помнишь, что я теперь в списке на трансплантацию?

– Как бы мне хотелось навещать его в больнице, – вздыхает Кати. – Он, наверное, даже сексуальнее, чем Коул Спроус в фильме «В метре друг от друга».

– А, так ты не только азиатские фильмы смотришь?

– Стараюсь не быть зашоренной, – отвечает Кати, потом кладет голову мне на плечо и закрывает глаза. – Знаешь, я очень рада, что тебя включили в список. Уверена, все будет хорошо и ты скоро заживешь новой свободной жизнью.

– Листы ожидания иногда бывают очень длинными, – говорю я, пялясь в погасший экран телевизора. – И еще неизвестно, как пройдет операция. А об отторжении я вообще молчу…

– Тебе надо набраться терпения, у тебя обязательно будет шанс.

Кати обнимает меня. Я не сопротивляюсь. Ее волосы пахнут малиной и упрямыми мечтами.

Мне вдруг становится дурно оттого, что в самый разгар июньского дня я сижу на кровати в комнате с зашторенными окнами и смотрю дорамы, до которых мне нет никакого дела.

Я отодвигаюсь от Кати и тихо говорю:

– Я устала.

Она таращится на меня и привстает с кровати.

– Ой, прости! Если ты хочешь отдохнуть, я уйду и вернусь завтра!

Я киваю и грустно улыбаюсь.

Она не поняла.

Она собирает свою матерчатую сумку Twice. Я провожаю ее до входной двери.

Усталость, о которой я говорю, никак не связана с моим слабым сердцем. Ну, то есть связана, конечно, но не в том смысле. Не так, как все думают.

Я устала пытаться. Устала ходить в больницу, устала от уколов в вену, устала глотать таблетки, пробовать разные методы лечения. Устала от операций, от рвоты после наркоза, от бесконечных выздоровлений.

Я устала надеяться, что все будет хорошо, когда все становится только хуже.

Кажется, никто и не пытается понять, что меня поставили в очередь на пересадку сердца только потому, что терапия в моем случае потерпела фиаско. Единственный способ вылечить меня – это выполнить полную перезагрузку и подыскать мне другое здоровое сердце. Мое уже совсем выдохлось.

Я почти ненавижу ее, эту дурацкую мышцу в моей груди. Я не хочу такое сердце. Я хочу, чтобы оно было другим, я хочу быть здоровой.

Мне говорили, что я поправлюсь, но я не поправилась.

И перестала верить.

Трансплантации не всегда бывают удачными. Иногда они не помогают. Иногда люди все равно умирают – через несколько недель или месяцев.

Почему пересадка должна пройти хорошо, если все эти годы мне становилось только хуже?

Я больше не верю в надежду.

Родителям я тоже говорю, что устала, и после безмолвного ужина запираюсь в своей комнате. Среди книг, которые я никогда не прочту, в единственном месте на земле, где я чувствую себя в безопасности.

Я открываю Spotify и включаю депрессивный, но нежный плейлист лоу-фай со звуками дождя и ветра. Перестаю думать.

И, должно быть, засыпаю.

Я не сразу понимаю, что меня разбудило.

Потом слышу звонок. Это домашний телефон.

Мама снимает трубку.

И молчит.

Потом начинает говорить очень быстро. Как будто пытается одновременно и произносить слова, и задержать дыхание.

Трубка падает на телефон.

К моей комнате приближаются быстрые шаги.

Дверь резко открывается.

– Дорогая! – выдыхает мама, глядя на меня своими большими карими глазами.

И прежде чем она успевает сказать что-то еще, я все понимаю.

Ничего не говори. Ничего не говори. Ничего не говори.

Но она говорит.

– Одевайся, быстро. Тебе нашли сердце!