Я сажусь в пятый трамвай и, устроившись в хвосте вагона, смотрю из окна на убегающие из-под нас рельсы.

Потом достаю из сумки книгу, которую Такэру прислал мне по почте, и тандзаку с его желанием и продолжаю сжимать их в руках, даже когда прохожу мимо арок над входом в Нигуарду и вхожу во внутренний двор, похожий на маленький городок.

Я иду не в северный блок, где расположены лаборатории и палаты отделения детской кардиологии. Я поворачиваю налево, к южному корпусу, в котором меня десятки раз оперировали. Вхожу в здание. Вестибюль с огромным застекленным сводом заливает летнее солнце. Меня обволакивает кондиционированная прохлада, но лицо все равно горит. Я иду к лифтам. Вместе со мной поднимаются круглолицый парень в темных очках и врач с короткими кудрявыми волосами. Я ее никогда здесь раньше не видела.

– Ты к кому? – спрашивает врач, когда на втором этаже мы обе выходим из лифта и идем ко входу в отделение.

На табличке справа от двери написано «Анестезиология и реанимация».

– К… к брату, – лгу я.

Врач прикладывает бейдж к сканеру, и мы вместе проходим в отделение. Время посещений еще не закончилось, так что я не вызываю подозрений. Вдруг я вижу знакомое лицо. Сандро, медбрат из Трентино, который обожает шоколад. Я знаю это, потому что у него в кармане халата всегда спрятана плитка горького семидесятипроцентного.

– Привет, Бьянка! – приветствует меня Сандро. – Ты к…

– Да! – отвечаю я раньше, чем он успевает договорить.

Врач кивком прощается с нами и уходит.

Я обнимаю Сандро, а он говорит о погоде и прочей ерунде, когда моя жизнь вдруг замедляется и идет точно в замедленной перемотке.

Дверь в конце коридора медленно открывается, и оттуда выходит человек, упакованный в белый скафандр.

В отделение реанимации можно входить только в таком облачении. Это необходимо, чтобы не подвергать пациентов риску заражения.

Издалека невозможно разобрать, мужчина это или женщина. Все мое внимание приковано к голосу.

– До завтра, Такэ-чан, – говорит голос, закрывая дверь в палату.

Я понимаю, что в скафандре женщина. Женщина, которую я к тому же знаю.

Это мать Такэ.

Увидев меня и Сандро, она направляется прямо к нам. Ее решительный шаг пугает меня.

Я всегда думала, что мать Такэру не способна злиться. Она никогда не повышает голос, ни с кем не спорит. Всегда вежливая и сдержанная. Идеальный образ японской гейши.

– Уходи, – говорит она.

– Синьора Борса, мне очень жаль… – начинаю я, переминаясь с ноги на ногу, слова застревают у меня в горле. – Простите, я пришла потому, что просто хотела…

– Никогда больше не смей даже приближаться к нему.

Она смотрит на меня бесконечную секунду, потом проходит мимо и стремительно удаляется из отделения.

Сандро протягивает мне шоколадку.

– Ничего, это пройдет. Теперь, когда худшее уже позади и жизнь Такэру вне опасности…

Я смотрю Сандро в глаза и чувствую, как ком в горле потихоньку развязывается.

Жизнь Такэру вне опасности.

Жизнь Такэру вне опасности.

Такэру…

Я реву в голос.

Плевать, что мы в реанимации, где нельзя нарушать тишину.

Сандро усаживает меня в маленькой комнате, похожей на общую комнату в нашем педиатрическом отделении. Только тут нет ни детей, ни детских вещей. Вместо них – два торговых автомата, один со снеками, другой – с кофе.

– Такэру не умрет, – с трудом выговариваю я.

Сандро кивает и повторяет:

– Такэру не умрет.

И вдруг тот самый мир, который замедлился почти до полной остановки, снова приходит в движение.

– Отлично, – всхлипываю я, вытирая слезы рукавом. – Я должна его увидеть. Как к нему попасть?