Голова раскалывается.

Раскалываетсяраскалываетсяраскалывается…

Когда звенит будильник, в мозгу будто разрывается бомба. Я шарю руками по простыне, пытаясь дотянуться до тумбочки, но телефон почему-то оказывается на полу. Я хватаюсь за него, как утопающий за спасательный круг.

Звон прекращается.

И тут же за дверью раздается голос папы:

– Бьянка, собирайся. Нам пора в больницу!

О боже, в больницу.

Я пытаюсь привести мысли в порядок, но они ускользают от меня раньше, чем я успеваю их поймать.

По дороге в ванную я замечаю, что на мне все еще вчерашняя одежда, насквозь пропахшая алкоголем.

Я снимаю футболку и шорты, комкаю их и бросаю в корзину для стирки. Потом передумываю, раскладываю их на полу, распыляю полбаллона дезодоранта и только потом снова бросаю в кучу другой грязной одежды. Надеюсь, так я хотя бы немного перебила запах алкоголя. Как может что-то так вонять?

Проделывая все это, я тщательно избегаю смотреть на себя в зеркало над раковиной. Но оно такое большое и деспотичное, что я не могу игнорировать свое отражение. На меня смотрит круглое бледное лицо. Не хочу его видеть. На груди – шрамы от операции. Как красная лента на снегу. Келлер говорит, что со временем они станут менее заметны. Но не думаю, что исчезнут совсем. Прикасаться к ним уже не больно.

Под шрамами бьется мое новое сердце. Оно кажется спокойным. А чего ему волноваться? Ему не в чем себя упрекнуть. Это ведь не оно напилось прошлой ночью у Арки Мира. Не оно высовывалось посреди ночи из двери машины, несшейся на полной скорости.

Это было не оно. Или оно?

– Бьянка, все хорошо?

В комнату стучит мама.

Я в ужасе понимаю, что, несмотря на дезодорант, запах алкоголя наводнил всю ванную.

Не входи, не входи, не входи.

В нашем доме двери не закрываются на ключ по той же причине, по которой родители Такэру не хотят, чтобы он запирался в комнате. Мои родители тоже боятся, что я упаду в обморок или еще как-нибудь травмируюсь. Они хотят быть уверены, что всегда смогут мне помочь.

Я настежь распахиваю окно, впуская в ванную июньский воздух.

– Я принимаю душ!

Затем открываю кран и залезаю под воду.

Потратив неимоверное количество геля для душа, шампуня, маски для волос и других средств с сильным запахом, я выхожу из ванной.

Телефон все это время лежит в комнате. Разблокировав его, я вижу не меньше сотни новых уведомлений.

И только одно из них от Такэру.

Я открываю свой новый аккаунт. Вот откуда этот поток сообщений. Не знаю как, но у меня уже больше трехсот подписчиков. За одну ночь.

Все уведомления от людей, которые видели вчерашнее видео. Я боюсь читать комментарии, но все равно читаю.

«Вы с Блю просто супер, обожаю вас!»

«О Боже, ты сумасшедшая, красотка!»

«Афигеть!»

«Классная футболка, тоже такую хочу».

«Почему только одно видео? Я хочу больше».

«Когда запостишь новый видос? Подписался».

«Я вас шипперю, вы реально кьюти!»

Последний комментарий я перечитываю раз сто.

Шипперить? Блю и меня?

В дверь снова стучат. На этот раз папа.

– Иду! – отвечаю я слишком громко.

Вытираю волосы полотенцем и бросаю его на пол. С волосами у меня странные отношения. Они у меня рыжевато-блондинистые, почти как у Евы в «Стыде». Но я даже близко не такая красивая, как она.

Надеваю черные легинсы и голубую футболку с надписью: «Я – гений. Только об этом никто не знает. Никто, кроме меня». Собираю волосы в хвост. Встаю перед зеркалом и замечаю нечто, чего вчера не было.

Прыщ. Прямо в центре подбородка.

Как эта огромная штука могла выскочить у меня на лице всего за несколько часов?

Я осматриваю себя внимательнее и замечаю еще прыщи. Поменьше, но с явным намерением разрастись.

И тут в голове всплывают обрывки фраз. Что-то, что мне говорила Келлер, когда объясняла, что надо делать после пересадки.

Я плохо помню.

Я хватаю телефон и гуглю: иммунодепрессанты, трансплантация, побочные эффекты, прыщи.

Среди кучи результатов выбираю американскую страницу, которая кажется надежной. О подростках после трансплантации.

Я начинаю читать и застреваю на строках:

Для молодых людей иммуносупрессивная терапия может стать испытанием. Эти лекарства могут вызывать усиление акне и увеличение веса.

Акне.

Прыщи.

Набор веса.

Иммунодепрессанты могут вызывать увеличение веса и появление прыщей.

Я снова смотрю на себя в зеркало.

Подстава.

Если я не буду принимать иммунодепрессанты, у меня будет отторжение.

Если я буду их принимать, стану толще и прыщавее.

Я бросаю телефон на кровать и ложусь на пол.

Выхода нет: моя жизнь в любом случае будет полным отстоем.

Все было бы намного проще, если бы я умерла во время операции. Может, мое сердце досталось бы кому-нибудь другому. Не такому безнадежному и жалкому неудачнику, как я.

Правда, пришлось бы смириться с тем, что я бы осталась без достойных похорон, потому что Такэру никогда бы не смог устроить их как надо.

Я где-то читала, что в Штатах можно попросить, чтобы тебя похоронили вместе с семенами какого-нибудь дерева. Можно даже самому выбрать растение, которым станешь. Когда твое тело растворится в земле, ты станешь удобрением для семян.

Вот это был бы идеальный конец. У деревьев нет сердца, прыщей и проблем с весом. Они прекрасны без всяких усилий. Никто не требует от них делать то, что они не в состоянии сделать.

Как бы я хотела быть деревом.

Дверь с грохотом открывается, и в комнату в ярости врывается мама.

– Бьянка, мы опаздываем. Что, черт побери, ты делаешь?

Я все еще лежу на полу. Увидев меня, мама резко меняет тон. С я-сейчас-влеплю-тебе-пощечину на о-боже-моя-дочь-умирает.

Я сажусь и одариваю ее своей лучшей улыбкой типа сегодня-прекрасный-день.

– Я готова, просто… – бормочу я, указывая на книгу, по чистой случайности оказавшуюся в нескольких сантиметрах от моей ноги, – …просто хотела прочитать пару глав перед выходом.

Мама смотрит недоверчиво. Иногда мне кажется, она жалеет, что у нее не рентген вместо глаз. А что, удобно. И в больницу ехать не надо.

Мама головой делает мне знак пошевеливаться.

* * *

Когда мы переступаем порог северного корпуса кардиологического отделения, я понимаю, что мне страшно.

Ужасно страшно.

У меня возьмут кровь. Я это ненавижу, как мало что на свете, потому что обычно мне целую вечность не могут попасть в вену и успевают проколоть в нескольких местах. Потом мне сделают биопсию. Воткнут в шею иглу, чтобы добраться до сердца и вырвать его крошечный кусочек.

Это нужно, чтобы понять, нет ли у меня отторжения.

Но больше всего я боюсь, что все узнают, что я пила. Так и вижу разочарование на лице Келлер. И моих родителей. И Такэру, который уже год ждет новое сердце и в точности выполняет все предписания. Он и сейчас в больнице, ему меняют дозировки.

Я плохой и неблагодарный человек. Мне все говорили, что я должна бережно относиться к полученному от судьбы подарку. А я вместо этого напиваюсь вдрызг с незнакомыми людьми и висну на двери мчащегося на полной скорости автомобиля.

Мы заходим в лабораторию на первом этаже. Кровь для анализа у меня берет Диана. Я знаю эту медсестру, как знаю всех, кто работает в кардиологии. Мы часто встречались в палатах на втором этаже. У нее узкие плечи и нежность боксера.

Диана хватает меня за руку и повязывает жгут чуть ниже плеча.

Ненавижу эти минуты. Ненавижу чувствовать, как набухают вены, ненавижу постукивание чужих пальцев по нежной коже на сгибе руки.

Когда Диана втыкает в меня иглу, я отвожу взгляд.

– Все никак не привыкнешь, да? – говорит она с усмешкой. – Столько операций перенесла, а все боишься маленькой иголки в вене!

Я растягиваю губы в подобии улыбки.

Вот зараза.

Папа, стоящий с мамой у двери, тихонько покашливает, словно извиняясь.

У меня сжимается желудок, но это не похмельная тошнота.

Я ненавижу, когда родители смущаются из-за меня. Ненавижу, когда кто-то указывает мне, что и как я должна чувствовать.

Мое это тело или чье? Если я боюсь уколов, почему это должно кого-то волновать? И вообще, где Стефи?

Я спрашиваю об этом вслух, не отвечая на глупую шутку Дианы.

– Повела пациентов на рентгенографию, – говорит она, не понимая, что я своим вопросом тонко намекнула: Стефи в тысячу и тысячу раз лучше, чем ты.

Да уж, Диана не из сентиментальных.

Игла неприятно движется в моей руке. Диана не попала в вену.

Никто никогда не попадает с первого раза, даже Стефи.

Мне страшно. Где бумажные журавлики Такэру?

Я хочу, чтобы он открыл дверь в лабораторию, как пять лет назад.

Я хочу, чтобы он, ничего не говоря, начал складывать первую попавшуюся под руки салфетку, как в тот день, когда мы познакомились.

Такэру, прости, что я получила сердце раньше тебя. Прости меня, пожалуйста.

Не ненавидь меня за то, что я выиграла наш спор.

Глаза наполняются слезами. Диана не понимает и хлопает меня по спине.

– Ну ладно тебе. Мы уже закончили, видишь?

Она машет у меня перед носом пробиркой с кровью.

Меня не стошнило с похмелья, но, боюсь, стошнит здесь. Прямо сейчас. Я до безумия боюсь вида крови. Диана, в общем-то, права. Мне вскрывали грудь столько раз, что я сбилась со счета, но я (почти) никогда не переживала из-за этого. Но покажите мне иглу и кровь, и я умру от страха.

До сих пор с ужасом вспоминаю день, когда у меня в первый раз пошли месячные. Теперь этот кошмар в моих трусах будет происходить каждый месяц? Вы издеваетесь? Я рыдала неделю.

Я отвожу взгляд от Дианы и пробирки с красной жидкостью.

– Давайте выйдем, – говорю я, умоляюще глядя на родителей.

Диана выводит нас из лаборатории и, показывая на стулья, велит подождать несколько минут в коридоре.

– Тебя скоро позовут на биопсию, – говорит она и удаляется с пробиркой моей крови.

Сейчас они узнают, что я пила. Узнают? Надеюсь, нет.

Отсюда видны лифты, курсирующие между разными этажами отделения. Каждый раз, когда кто-то спускается на первый этаж и открываются двери, у меня перехватывает дыхание.

Такэру сейчас здесь, на втором этаже с другими пациентами.

Я обязательно его увижу. Хочу ли я его увидеть?

Чтобы перестать думать, я достаю телефон из той же сумки-платка, которая была у меня прошлой ночью. Она почему-то не воняет пивом, как одежда.

Мама пододвигается ближе, чтобы рассмотреть сумочку.

– Красивая. Откуда она у тебя?

Я отодвигаю клатч подальше. Запаха алкоголя не чувствуется, но кто знает. Вдруг она догадается.

Мама удивленно хлопает глазами.

– Это Кати, – говорю я, будто извиняясь. – Кати подарила.

Мама улыбается и снова смотрит в конец коридора, откуда меня должны позвать на биопсию.

Я пролистываю уведомления и ищу Такэру среди десятков новых подписчиков, которых замьютила.

От него по-прежнему только одно сообщение. То, что пришло сегодня утром.

Фотка. Такэру с фисташковым маффином. Такие делают в буфете на третьем этаже, куда мы сто раз прокрадывались тайком.

Тоска сжимает желудок, когда я смотрю на его счастливое лицо и на губы, надкусывающие маффин.

Только теперь я замечаю, что Такэру на фото не один.

Рядом с ним – едва попавшая в кадр тонкая рука и длинные светлые волосы, спадающие по плечам кого-то, кого я не знаю.

– Ребята, дайте пройти человеку, это не наш этаж!

Голос Стефи эхом отлетает от белых стен.

Двери лифта открыты. Из него на лестничную площадку в нескольких метрах от нас, слегка горбясь, выходит мужчина средних лет.

Позади него в лифте стоит группа людей. Я быстро пробегаю глазами по лицам. Я знаю их всех.

Ну, почти.

К задней стенке лифта прислонилась высокая и тощая, как палка, девочка с длинными светлыми волосами, собранными в хвост.

Перед ней спиной ко мне видны плечи и коротко стриженные волосы, которые я знаю наизусть.

Недолго думая, я вскакиваю и иду к лифту, пока Стефи не успела нажать кнопку закрытия дверей.

– Такэру! – зову я.

С каких пор у меня такой тихий голос?

Он не слышит меня в суматохе, поднятой Стефи и Джакомо, рвущимся из лифта вместе с огромной тележкой, в которой бьется его механическое сердце.

Я подхожу и трогаю Такэру за плечо.

Он резко оборачивается.

И, увидев меня, пучит свои миндалевидные глаза так, что они становятся почти круглыми.

Я мучительно остро ощущаю огромный прыщ у себя на лице.

– Бьянка! Не знал, что ты придешь сегодня.

Он выглядит счастливым. Он рад меня видеть?

– Биопсия, – говорю я.

Хочется еще много чего сказать, но Блонди не спускает с меня глаз.

Я пытаюсь вытащить Такэру из лифта, но мне мешает Стефи.

– Бьянка, дорогая, я так рада тебя видеть! – говорит она, решительно отодвигая от меня Такэру и подталкивая его обратно в лифт, поближе к Белокурым Волосам, которая продолжает пялиться на меня. – Как ты, все хорошо, да?

Я киваю и повторяю, что пришла на осмотр.

Стефи быстро сжимает мне плечи и тараторит:

– Уверена, все будет хорошо. Надеюсь видеть тебя здесь реже.

Мне в первый раз становится не по себе от этих слов.

– Мы идем в рентгенологию. Доктор Анцулли уже ждет нас! Давайте, давайте! Пока, дорогая, удачи на осмотре, – добавляет Стефи и подмигивает.

Потом нажимает кнопку, чтобы отправить лифт вниз.

Так тут заведено. Собирают вместе пациентов, которым нужно сделать рентген, и отправляют на лифте в радиологический кабинет в подвале.

Я смотрю на знакомые лица. Они все так возбуждены, будто едут на школьную экскурсию. Джакомо перестал кричать и машет мне одной рукой, придерживая другой свою огромную тележку.

– Увидимся позже, если ты еще будешь здесь! – с улыбкой прощается Такэру.

Я киваю, пока они исчезают за серебристыми дверями лифта.

Такое чувство, будто меня бросили.

Хотя я знаю, что все наоборот. Знаю, что это я выздоровела и перестала быть частью больничной жизни.

И фисташковые маффины из буфета на третьем этаже теперь не для меня.

Если только биопсия не подведет. Если только у меня не будет отторжения.

Думая о Белокурых Волосах рядом с Такэру, я ловлю себя на мысли: отторжение – это больно или терпимо?

Может, у меня найдут небольшое отторжение? Совсем небольшое, просто чтобы снова побыть здесь вместе со всеми.

– Никакого отторжения, – вскоре говорит Келлер, широко улыбаясь.

Папа вытирает слезы платком, а мама громко, с облегчением смеется.

Мы в кабинете Келлер. Она только что закончила смотреть результаты биопсии. Которая, кстати, оказалась пустяком по сравнению со взятием крови. Я странная, я знаю.

– Все идет хорошо, Бьянка, – улыбается Келлер, глядя на меня поверх своих синих очков. – Ты следуешь рекомендациям? Принимаешь лекарства каждый день, да? Это очень-очень важно. Не забывай об этом, дорогая.

– Она не забывает, – говорит мама, кладя руку мне на плечо. – Бьянка очень ответственная.

Я опускаю глаза. У меня горят руки от чувства вины, когда я думаю о прошлой ночи.

Телефон в клатче вибрирует. Надо бы отключить уведомления на новом аккаунте. На аккаунте ХартСтоппера.

Никто так и не узнал, что я пила. Никто и не мог узнать. Я успела прочитать в интернете, что по крови можно определить, есть ли в организме алкоголь, только если делать специальный тест.

Никто не знает, что я делала прошлой ночью.

Никто, кроме сотен моих подписчиков.

По позвоночнику пробегает дрожь возбуждения.

Мне стыдно перед доктором Келлер, перед родителями. Перед другими пациентами в отделении. Перед Такэру.

Но я кое-что понимаю.

Мне совсем не обязательно следовать буквально всем предписаниям. Я могу делать что хочу. Я могу выплескивать адреналин, а потом ходить на осмотры в больницу, как пай-девочка.

И никто никогда ничего не узнает.

Я чувствую себя всемогущей, непобедимой, бесконечной.