– А попробуй двигаться немного быстрее.

Я пробую. Двигаюсь быстрее. И чувствую, как протестуют мышцы. Они, бедняги, к такому не привыкли. Обычно для них максимальная нагрузка – прогулка быстрым шагом не больше получаса. И даже так у меня через несколько минут начинается одышка.

Я чувствую, что сердце бьется быстрее.

И жду момента, когда у меня перехватит дыхание и я должна буду остановиться.

С больным сердцем первое, что ты замечаешь, – тебе ни на что не хватает дыхания. Иногда даже одного лестничного пролета достаточно, чтобы у тебя началась такая одышка, будто ты пробежала шестичасовой марафон.

Я ускоряю шаг. Черная беговая дорожка под моими ногами движется быстрее. Цифры на экране растут. Пульс повышается.

Я сейчас задохнусь, я знаю.

Но нет.

Эрнесто внимательно наблюдает за мной и делает пометку в моей медицинской карте.

– Отлично! – говорит он. – Ты очень быстро идешь на поправку. Переходи на велотренажер.

Я спрыгиваю с беговой дорожки и чувствую легкое головокружение.

Ну конечно, все так и закончится. Что-то не так. С моим новым сердцем что-то не так.

– Все в порядке, чемпионка, – улыбается Эрнесто, поддерживая меня одной рукой. – Это нормально, что у тебя кружится голова. Ты слишком быстро шла по беговой дорожке, а потом слишком быстро спустилась. Со мной тоже такое бывает.

Это нормально? Реакция моего организма нормальна? Я несколько лет не слышала ничего подобного. Я думала, что уже больше никогда не узнаю, что такое нормальная реакция организма.

Я сажусь на велотренажер.

Оборудование в спортзале больницы не самое новое, но я быстро научилась им пользоваться.

Со дня трансплантации прошло больше недели. Меня перевели из стерильной комнаты в обычную.

И я прохожу реабилитацию с Эрнесто, физиотерапевтом с руками гризли и улыбкой Эда Ширана.

Я начинаю крутить педали.

Эрнесто проверяет параметры на дисплее. И говорит, чтобы я постепенно увеличивала скорость.

Потом я начинаю медленнее двигать ногами, но увеличиваю сопротивление.

Одышки почти нет.

Я чувствую себя хорошо. Я чувствую себя сильной.

У меня все нормально. Нормально же?

– Весело, да? – усмехается Эрнесто, видя мое выражение лица. – Вот выйдешь из больницы и сможешь податься в велогонщики!

Правда? Я смогу участвовать в велогонках?

Похоже на то. Кажется, что я могу взобраться на небоскреб, прыгнуть с тарзанки и нырнуть на глубину 10 000 метров.

Это правда? Это все не сон?

Последние несколько лет я провела, ложась в больницы и выписываясь из больниц. На мне пробовали одну терапию за другой, и ничего не помогало.

Неужели все это закончилось? А что, если все снова пойдет не так?

А что, если отторжение?..

Я вдруг думаю о Такэ.

Уже несколько дней я стараюсь этого не делать.

Каждый раз, когда я думаю о нем, у меня сжимается желудок.

Стефи говорит, что у меня в животе порхают бабочки, потому что я влюблена. Но это не так. Это совсем не так. Такэ всегда был для меня просто братом. Младшим братом, которого я хочу защитить от всего плохого, что есть в мире. Ну, если не братом, то фрикаделькой. Он был для меня фрикаделькой Такэ-яки.

Но теперь, когда я думаю о Такэ, все не так, как раньше. Когда я думаю о Такэ, меня одолевают сомнения. Я точно выздоровела? Когда и у него будет новое сердце? А если никогда? А если у меня начнется отторжение и меня придется снова оперировать?

Что, если все пойдет не так?

Когда я думаю о Такэру, бабочки у меня в животе не порхают. Они мертвы.

После тренировки я возвращаюсь в палату.

При мне, как обычно, небольшая сумка, подключенная к датчикам, которые измеряют сердцебиение. Но это не та сумка, в которой я носила VAD. Никакого VAD у меня больше нет. У меня нет проводов, выходящих из груди. Только шрам, который со временем должен исчезнуть. Но все равно, пока я в больнице, я должна находиться под наблюдением двадцать четыре часа в сутки, поэтому ношу в сумке штуковину, измеряющую пульс и еще какие-то параметры. В общем, она мало чем отличается от Польдо.

Я иду по коридорам, и мне все кажется странным. Не таким, как раньше.

Впервые за много лет эта больница для меня не дом.

Хоть я и знаю ее наизусть. Каждый поворот, каждый угол, каждую комнату без таблички на двери. Помню, как один раз показывала дорогу стажеру, который заблудился на первом этаже.

А теперь все по-другому.

Потому что я больше не хочу знать эту больницу наизусть. Я хочу вообще больше ничего о ней не знать. Хочу забыть об этом месте.

Хочу выбраться отсюда и забыть все, что случилось за эти годы.

Хочу забыть, что мне сделали трансплантацию.

Хочу быть здоровой.

А здоровые люди в больнице не лежат. Они не знают планы всех ее этажей как свои пять пальцев, не знают кратчайший путь к буфету на третьем этаже, куда ходят только врачи и медсестры и где пекут фисташковые маффины. Мы с Такэ прокрадывались туда по ночам.

Я вхожу в свою палату.

У меня уже несколько дней нет личной палаты, я теперь в двухместной. В кардиохирургическом отделении все палаты двухместные. Соседнюю кровать занимает старушка размером со щенка пинчера. Она заплетает свои пастельно-розовые волосы в длинную косичку и поэтому немного напоминает одну из Винкс на пенсии. Винкс с больным сердцем, учитывая, что она в моей палате.

Старушка почти все время слушает музыку. Ей нравится «Металлика». Иногда «Нирвана». Она говорит, что пробовала слушать BTS, которых так любит Кати, но они ей показались бандой извращенцев, лишенных чувства ритма.

Вообще немного странно, что она лежит в нашем кардиохирургическом отделении. Обычно здесь лежат только дети. И я. Но я только недавно стала совершеннолетней, а она… непонятно когда. Хотя ладно, такое иногда бывает. Если у тебя с рождения больное сердце и ты дожил до зрелого возраста, то вполне возможно, что за тобой продолжат наблюдать те же врачи, которые лечили тебя в детстве. Похоже, моя старушка попала в больницу еще до Келлер и наблюдалась у другого врача. А потом, когда он ушел на пенсию, его место заняла совсем еще молодая Келлер. Наверное, они со старушкой знакомы всю жизнь.

Так или иначе, ее сейчас нет. Палата пуста.

Из коридора доносится шум.

Голоса, смех. Я смотрю на часы в телефоне: время посещений. Папа с мамой не смогут сегодня прийти, так что я никого не жду.

Кажется, я знаю, откуда исходит шум. Общая комната. Помещение с разноцветными наклейками на стенах и небольшим книжным шкафом, забитым детскими книгами и играми.

Мы с Такэру нечасто там бывали: предпочитали сидеть в палате одного из нас и болтать друг с другом. Ну, в смысле, я предпочитала. Такэру-то может хоть с камнями разговаривать. Но ему всегда больше нравилось проводить время со мной, даже если это означало изоляцию от остального мира.

Я не застенчивая. Просто мне нравится быть одной.

В общей комнате становится слишком шумно.

И кажется, что-то тявкает.

Я закрываю дверь, но шум без труда проходит сквозь стены. Тогда я вздыхаю и иду по коридору в общую комнату. Там только Стефи и старушка Винкс. И маленький мальчик с родителями. И еще какой-то парень, который стоит ко мне спиной, слегка согнув колени, и держит на поводке маленькую коричнево-белую собаку.

Я подхожу к Стефи.

– Собака? В больнице? Это разве не запрещено?

– Мы сделали исключение для синьоры, – с улыбкой отвечает Стефи, кивая на Винкс. – Все в порядке. Никогда не слышала о пет-терапии?

Собака замечает меня и виляет хвостом.

Я делаю шаг назад, а она продолжает смотреть так, будто я – огромный кусок бифштекса.

Потом встает на задние лапы и лижет мне руку.

Я с отвращением морщусь и вытираю руку о дверной косяк. Терпеть не могу собак.

– Его зовут Мирт. Это собака моей бабушки. А меня зовут Блю, – говорит парень и протягивает мне руку.

Он явно старше меня, ему точно больше двадцати. Глаза у него какого-то непонятного цвета. Лицом он похож одновременно на Дамиано из «Манескин» и Лили Коллинз из «Эмили в Париже». Густые, хорошо очерченные брови. Напряженный, но нежный взгляд. Губы изогнуты в мягкой улыбке. Громкий голос, черные волосы торчат во все стороны.

Я пожимаю его руку.

– Бьянка.

– Никто не может устоять перед этим милым псом, – раздается за спиной насмешливый голос. – Даже ты!

Это Такэру.

Бабочки в животе. По-прежнему мертвые.

Я не знаю, что сказать.

– Так он, значит, с тобой живет, пока синьора Балини в больнице?

Такэру пытается завязать разговор с Блю. Как обычно, хочет сразу со всеми быть своим в доску. Он выглядит усталым, у него темные круги под глазами. Что он тут делает? Как он?

Слова почему-то застревают в горле.

– Да, – отвечает Блю, – но Мирт меня недолюбливает. Вообще он любит только бабушку. И кажется, Бьянку.

Мирт тем временем упал к моим ногам животом кверху и теперь взглядом умоляет о ласке.

– Знаешь, я тебе даже немного завидую, – добавляет Блю и смеется. – Пожалуй, оставлю его здесь.

– В больнице нельзя держать собак, – машинально отвечаю я, отходя от Мирта. – И вообще я кошатница.

– А так и не скажешь.

Блю снова смеется, тыча пальцем в мою пижаму с большой собакой, поедающей мороженое. Когда долго лежишь в больнице, будь готов к тому, что у тебя могут внезапно закончиться пижамы, и тогда ты будешь вынужден ходить в нелепых вещах, которые твой папа покупает в последний момент в магазине на первом этаже.

У меня вспыхивают щеки. Я тут же поворачиваюсь к Такэру, но говорю только:

– Что ты здесь делаешь?

Его улыбка немного тускнеет.

– Тебя пришел навестить. И принес фисташковые маффины. Я сам их сделал по новому рецепту. Это суперздоровая пища, тебе понравится!

Я чувствую, что все смотрят на меня.

И вспоминаю слова Стефи о пари.

– Пойдем, – бурчу я и выталкиваю Такэру из общей комнаты в коридор.

Мы останавливаемся перед моей палатой. Он входит внутрь, а я на мгновение замираю на пороге. Но потом все же следую за ним.

В палате Такэру достает маффины из бумажного пакета. Он принес даже приборы и тарелки. Я останавливаю его, когда он пытается сесть на свободную кровать рядом с моей койкой.

– Это место той странной старушки, которой принесли собаку. Видел ее, с розовыми волосами, как у Винкс?

Такэру кивает и отходит от кровати.

– Как ты? – спрашивает он после недолгого молчания.

Вообще-то это я должна задать ему этот вопрос. У меня новое сердце, а ему по-прежнему плохо. Это видно. Он бледен, у него испарина на лбу.

– Хорошо, – говорю я.

И откусываю маффин, не глядя на Такэру. Маффин, конечно же, очень вкусный. Я выдавливаю из себя похвалу и улыбаюсь.

– Ну, и… – начинает Такэру.

Я не хочу, чтобы он спрашивал меня об этом. Не хочу. Не надо, пожалуйста. Я не могу говорить с тобой об этом, это неправильно.

Но он все равно спрашивает.

– Как оно, с новым сердцем? Ты, наверное, уже привыкла… столько времени прошло…

И что сказать? Я роюсь в голове в поисках чего-нибудь, что не причинит ему боль.

– Я… это все странно, – выпаливаю я. – Но очень хорошо. И у тебя скоро тоже будет новое сердце, вот увидишь!

В его глазах мелькает тень. Всего на секунду. Но я успеваю ее заметить.

– Да, конечно! Не могу дождаться!

– Не можешь дождаться, когда кто-нибудь откинется и отдаст тебе свою сердечную мышцу, да? – говорю я, точнее, слушаю, как слова сами вылетают у меня изо рта. – Лучше всего какой-нибудь баскетболист! Я вчера тут видела одного парня. Он, кажется, приходил навещать кого-то. Вот он бы тебе подошел: высокий, мускулистый. Ну прям Идеальный Донор! А еще тебе бы подошел слон. Сколько живут слоны?

Что-то не то я говорю.

Раньше мы шутили над этим целыми днями. Ну, точнее, в основном шутила я, но смеялись мы вместе.

А теперь слова звучат как-то горько. И запыленно, что ли.

Такэру усмехается, а я чувствую, что вся горю.

– Почему ты пришел? – спрашиваю я, просто чтобы сменить тему.

– Ты не отвечаешь на сообщения. Мне хотелось тебя увидеть.

– Просто очень занята. То тренажеры, то обследования, то еще что-нибудь, – говорю я быстро, не переводя дух.

Такэру смотрит на меня и молчит. Он тоже это чувствует? Он тоже понял, что мы не такие, как раньше. Что я не такая.

– Меня на днях снова положат в больницу из-за дозировок, – говорит он.

Я киваю. Он это уже говорил. Так бывает. С больным сердцем приходится принимать много лекарств, а они не всегда действуют как надо. Поэтому иногда бывает нужно провести несколько дней в больнице, чтобы врачи попробовали разные дозировки и поняли, какие тебе подходят, а какие нет.

– Ты здесь еще надолго?

Надеюсь, что нет. Я хочу выбраться из этого места как можно скорее и сбежать за миллион километров отсюда.

Я и Такэру хочу забыть?

– Не знаю. Рано или поздно меня выпишут, – тихо говорю я.

Такэру проводит рукой по волосам и собирает посуду. Маффины закончились.

– Я знаю, что нехорошо так говорить… – начинает он.

Я замираю. Сейчас он скажет, что ненавидит меня, он сейчас это скажет, он сейчас это скажет…

– Я надеюсь, что тебя скоро выпишут… Но, с другой стороны, я надеюсь, что ты еще будешь здесь, когда я вернусь. Прости, такой вот я эгоист.

Я смеюсь, но внутри у меня что-то умирает.

– Мы скоро увидимся! – говорю я и обнимаю его.

Мы прощаемся.

Когда Такэру исчезает за дверями лифта, я возвращаюсь в палату. Общая комната пуста. Собака и Блю исчезли. Старушка Винкс сидит у окна и читает газету.

У меня вдруг перехватывает дыхание.

Сердце тут ни при чем.

Я просто больше не могу оставаться здесь ни минуты.

Я бросаю взгляд на пост медсестер. Никого. Голос Стефи доносится из какой-то палаты. Она, похоже, занята пациентом.

Я вхожу в лифт и нажимаю на кнопку верхнего этажа.

Оттуда еще один короткий лестничный пролет до двери с антипаникой, ведущей на крышу. Дверь подключена к пожарной сигнализации, но, если удерживать ручку чем-нибудь типа кошелька, ее можно открыть так, что сигнал не сработает.

Я поднимаюсь по лестнице и вижу, что дверь распахнута настежь.

Ручка заблокирована пачкой сигарет.

Я выхожу на террасу.

Сначала я вижу собаку. Это Мирт.

А потом вижу Блю. Он стоит на карнизе и собирается прыгнуть вниз.