Перед тем как покинуть меня, Рильке пообещал навестить меня. Он пришел в условленный день, рано утром. Это был один из тех ярких дней, которые часто случаются в Париже в конце зимы. С первых же слов Рильке выразил свой восторг от вида, открывающегося с нашего пятого этажа. У наших ног, насколько хватало глаз, простирался Люксембургский сад в своей зимней наготе, с его темным переплетением ветвей. Слева, в зарослях мертвых деревьев, можно было увидеть тройную чашу фонтана Медичи, отражавшуюся в пруду. Но посреди сада, как пятно света, сверкала чаша, поглотившая все небо, издали обрамленная серой полосой балюстрады. Рильке нравилось это место, которое, по его словам, «делало нас равными небу». Ему также нравилось, что квартира была отделена от улицы балконом, который протянулся вдоль всего фасада, так что мы чувствовали себя как в гондоле воздушного шара высоко над городом и ощущали полное уединение и близость, когда окна были открыты.
Он рассказал о своих парижских квартирах, которые часто менял и которые вспоминал с чувством ужаса, любви или меланхолии, в зависимости от обстоятельств. Так, на улице Тулье [Rue Toullier] он ощущал буквально гнетущую человеческую тесноту большого города, и как двенадцать окон соседнего дома устремляли на него свои темные, одновременно загадочные и бесцеремонные взгляды. На улице Кассет [Rue Cassette] у него действительно был сосед – упомянутый в "Записках" студент, которому нервное расстройство мешало готовиться к экзаменам. В маленьком домике в Медоне [Meudon] ему жилось довольно неуютно, он страдал от всех капризов погоды, но зато наслаждался тихим соседством с могучими произведениями Родена. И наконец, высокая, великолепно отделанная панелями круглая комната в отеле «Бирон» [Hôtel Biron], куда он переехал после Клары Рильке. На улице Кассет он наслаждался деревьями в маленьком саду, окруженном церковным приходом Сен-Сюльпис [Saint-Sulpice], тишина которого в определенные моменты напоминала внутреннюю атмосферу бегинской обители. Перед тем как переехать на улицу Аббата-де-л'Эпе [Rue de l’Abbé-de-l’Epée], он мог бы соблазниться отелем на углу бульвара Сен-Мишель [Boulevard Saint-Michel] и улицы Денферт-Рошеро [Rue Denfert-Rochereau], окна которого также выходили на Люксембургский сад. Но его любимой парижской квартирой оставался отель «Бирон», в котором – из-за своих путешествий и частых отлучек – он успел пожить в нескольких крыльях и на разных этажах, и на который он первым обратил внимание Родена.
Р. М. Рильке за рабочим столом в отеле «Бирон»
Парк отеля «Бирон» еще не был тем классическим французским садом с главными и поперечными аллеями, фонтанами и квадратными рядами деревьев, который Жорж Граппе [Georges Grappe], хранитель музея Родена, почти полностью восстановил по планам Блонделя [Blondel]. Почти за столетие, оставленный на произвол дикой растительности, прекрасный сад герцогини Мэнской превратился в восхитительный клубок из зарослей терновника, сорняков, кустов снежноягодника, маков, плюща и диких роз, доходивших до самой террасы. В этом Paradou[21] соседями Рильке были Жан Кокто [Jean Cocteau], актер де Макс [de Max] и граф Основчин [Osnowtschin]. которые иногда устраивали шумные ночные вечеринки. Де Максу, любившему роскошные фантазии, однажды пришла в голову идея устроить ванную комнату в ризнице бывшей домовой часовни. Это вызвало скандал, в результате которого администрация была вынуждена выселить последних жильцов отеля «Бирон». Сопротивление оказал только Роден, живший в центральном павильоне, и после длительной борьбы ему удалось остаться во владениях дворца, пообещав завещать все свои скульптуры государству.
Рильке не только с удовольствием рассказывал о событиях своего пребывания в отеле «Бирон», но и знал историю прекрасного дворца, который он открыл для Родена. Герцогиня Мэнская когда-то устраивала здесь блистательные приемы; царь Павел I приезжал сюда с супругой, чтобы полюбоваться портиками и клумбами маршала Бирона; Андре Шенье, возможно, встретился здесь со своей «юной пленницей»: Эме де Куаньи [Aimée de Coigny][22], Россия, Франция XVIII века, поэзия, встретились с Роденом, кумиром Рильке, в тени старых лип в этом диком парке, кишащем кроликами и птицами.
О каком бы уголке Парижа он ни говорил, слова Рильке, казалось, оживляли людей и воспоминания на том фоне, который в его глазах оставался неизменным и вечным, будь то Лувр или Нотр-Дам, предместье Сен-Жермен или Святая капелла.
«Я очень боюсь, – сказал он моей жене в тот день, – что вы недостаточно цените то удивительное преимущество, что живете напротив этого прекрасного Люксембургского дворца, а Мария Медичи – ваша соседка».
Мы вернулись в комнату, освещенную дровяным камином, и при виде пламени Рильке выразил радость, которую он всегда проявлял по отношению ко всем обычаям, придающим жизни интимный или традиционный характер.
В Мюзот, по его словам, у него была только большая печь, облицованная швейцарской фаянсовой плиткой, и ему порой не хватало того живого присутствия огня, которое дает нам только камин.
Мы расспрашивали его о Вале, о его старинной башне, о Мюзот. Он рассказал нам, как этот древний, закованный в броню замок с толстенными стенами поначалу пугал его, настолько, что он даже не мог представить, что поселится там надолго. Но благодаря вкусу и изобретательности Баладины Клоссовски, которая разделила с ним несколько суровое пребывание в первые летние месяцы, старая башня стала более гостеприимной, с ее садом, кустами роз, яблонями и большим тополем, который был посажен перед ней, как часовой, охраняющий открытое небо.
Он рассказал нам о суровых, одиноких зимах, во время которых он обрел вдохновение для «Элегий» благодаря небывалой концентрации, затем о весне в Вале, которая наступает почти с итальянской внезапностью и буквально выдёргивает из земли нежные, быстро увядающие анемоны. Затем возникли его отношения с жителями тех мест. Это были простые люди, которые настолько любили таинственные вещи, что слово «суеверие» по отношению к ним казалось почти бессмысленным. Его особенно привлекал этот тип характера, что позволяло ему очень просто с ними общаться. Он рассказывал, что крестьяне или крестьянки, которых он встречал на прогулках, часто спрашивали его о духах, которые, согласно сельским преданиям, бродят по старому Мюзот. Они хотели, чтобы он рассказал им о Жане де Монтейсе [Jean de Montheys], который жил в замке и пал в Мариньяно [Marignano], и о его жене Изабелле. Люди верили, что оба они иногда появляются в Мюзот.
«Давно ли вы не видели хозяйку замка? Как она?» – спросила его жена старого фермера. Рильке не удивлялся подобным вопросам. Разве не слышал он не раз, как закрывается дверь за Изабель де Шеврон [Isabelle de Chevron], и разве не сталкивался с ней в темном коридоре? Он рассказал нам историю хозяйки замка Мюзот: после смерти ее мужа за ее руку боролись два жениха, одинаково знатные и красивые. Так как она не могла решить, кому отдать предпочтение – одному или другому, – состоялся поединок, и оба умерли от ран, полученных в ужасной битве. Изабель лишилась рассудка, и с тех пор ее проклятая душа бродит по кладбищу Мьеж [Miège] и по старинному замку.
Рильке поведал нам множество других историй: примеры удивительного дара ясновидения, которым обладали крестьяне Мьежа; легенду об отеле «Шато-Бельвю» [Hotel Château-Bellevue] в Сьерре, где Рильке принимал своих гостей, – это был очень старый, очень угловатый дом, в котором тоже была своя доля тайн и призраков. Иногда Рильке слышал в своем кабинете таинственный шум, словно червяк полз по дереву; он описывал его с такой точностью и напряженностью, что нам вдруг казалось, что мы его слышим, и мы замолкали, прислушиваясь к тихому гулу отсыревшего полена в камине.
Эммануэль Бове[23] случайно навестил меня в тот день и присоединился к нам. Мы втроем слушали Рильке, который говорил без перерыва и плел вокруг нас странную паутину воспоминаний и явлений, которой, казалось, он был опутан и сам.
Затем наступило прекрасное лето в Вале, которое благодаря необычайно сухому климату, яростным ветрам, сгонявшим все облака, и почти слишком сильному солнцу заставило бутоны набухать и выскакивать, как пробки шампанского. Солнце также призывало к визитам, которые распределялись по воскресеньям и положили конец долгому уединению Рильке. Тогда ему казалось, что он вышел из своей зимней барсучьей норы, и вокруг него развернулся чистый, воздушный пейзаж долины Вале, горы которой никогда не тяготили его, с ее холмами, на которых издали приветствовали друг друга замки и церкви.
Одним из посетителей, которого Рильке принял с величайшим удовольствием, был Поль Валери, когда тот остановился в Сьерре во время своего путешествия через Симплон [Simplon] в Италию, чтобы познакомиться со своим немецким переводчиком. Рильке рассказал, чем он обязан французскому поэту. С его поэтическим творчеством он познакомился сравнительно поздно, но именно потому, что он одним махом открыл для себя все красоты творчества Валери, он поблагодарил его за решающую встряску, которая стимулировала его и подготовила к плодотворной зиме, когда он смог завершить «Дуинские элегии» и написать «Сонеты к Орфею».
Райнер Мария Рильке и Поль Валери
Известие о том, что Поль Валери вновь начал писать только после двадцатипятилетнего перерыва, произвело на Рильке глубокое впечатление. Он, страдавший от того, что с 1914 года не мог выразить себя поэтически, почувствовал утешение в сердце, когда открыл для себя насыщенное и «чудесно отдохнувшее» творчество Валери.
Поль Валери посетил Рильке в апреле 1924 года, и, несмотря на все, что их разделяло, поэты почувствовали сильное влечение друг к другу. Несколько лет спустя Валери вспоминал, какое удивление он испытал перед «зачарованной башней Мюзот», чей «ужасающий покой» и «чудесная удаленность» поначалу сжимали его сердце. Для Рильке эта встреча стала радостным освобождением. Через некоторое время в беседе двух поэтов ожила искренняя близость: очарование речи Поля Валери, его дух, его искрящаяся жизнерадостность очень скоро прогнали все призраки и тени, оставшиеся в затхлых комнатах замка Мюзот. Рильке рассказывал о тех часах с тонким юмором, характерным для его бесед, и придал своему рассказу о том дне почти комический оттенок.
Рильке умел рассказывать истории так, что, не сомневаясь в правдивости его слов, нельзя было воспринимать их в буквальном смысле. Я заметил, что некоторые истории, которые он неоднократно рассказывал разным людям, не всегда пересказывались с одинаковой экспрессией. Я не думаю, что эти различия были обусловлены только личностью свидетелей, цитировавших слова Рильке, или слабостью его памяти. Скорее, мне показалось, что история, которую он рассказывал и часто повторял, со временем приобретала все более драматическую форму и в то же время простоту, которая позволяла лучше раскрыть смысл рассказанного эпизода. Слушатель также часто влиял на тон и течение повествования. Рильке, обладавший такой властью над своими слушателями во время задушевных встреч, и сам был подвержен их влиянию. Между ним и его собеседниками существовало некое взаимовлияние, и для подлинной близости ему требовалось присутствие и внимание посторонних людей.
Говорят, что его утонченная и деликатная вежливость была особым способом защиты от людей. С другой стороны, когда он действительно чувствовал себя непринужденно, он проявлял удивительную свободу и восхитительную живость в разговоре. Такое впечатление сложилось у нас о Рильке, особенно в тот день, когда он с почти преувеличенной веселостью рассказывал нам о событиях визита Валери. В момент отъезда Валери друзья шутили и резвились, как школьники на каникулах. Рильке рассказал, что носильщик хотел сдать чемодан Валери как груз («Petite Vitesse»[24]), потому что прочитал инициалы P. V.. Забавное недоразумение, ставшее поводом для новых шуток обоих и в любом случае прогнавшее грусть из той минуты прощания.
Но мы вдруг поняли, что прошло несколько часов, в течение которых Рильке держал нас в плену магии своих рассказов. Темнота уже давно опустилась, а мы даже не слышали барабанщика, объявляющего о закрытии Люксембургского сада. Было восемь часов. Рильке поднялся, и мы также быстро перешли в сферу обычной светской вежливости. Он ушел, оставив после себя тот странный мир, наполненный крестьянами, призраками и взрывами смеха, который он придумал и который не исчезнет в одно мгновение – подобно уголькам огня, медленно угасающим в камине.