Однажды в январский полдень 1925 года, вернувшись домой, я обнаружил на своем столе письмо, только что доставленное посыльным из отеля «Фойот» [Hotel Foyot]. Оно было от Рильке, который накануне вечером прибыл в Париж и сообщал мне о своем приезде.

Как я рад, что могу (наконец-то!) сообщить Вам о своем близком соседстве. Когда мы увидимся? В последние месяцы я много болел и пока что чувствую себя не лучшим образом. А потому в первые дни пребывания в Париже я лягу спать вместе с цыплятами, а то и раньше.

Дайте мне знать, и поверьте, мне очень не терпится пожать руку, которая доставила Мальте столько хлопот.

Искренне Ваш

Иногда я снова вижу то место, где на следующий день встретил Рильке. До отеля «Фойот» было рукой подать. Рядом с одноименным рестораном, в районе, который лишь изредка оживляют заседания Сената или – по вечерам в четверг – люди, выходящие из Люксембургского сада, находился – и до сих пор находится – отель, излучающий почти патриархальное спокойствие. Портал ведет во внутренний двор со стеклянной крышей, какие я часто встречал в отелях Дании. Я ожидал там Рильке после регистрации, и именно там я впервые увидел, как он идет ко мне. У него были серо-голубые глаза, несколько узкий нос, высокий лоб, о котором так часто пишут, висячие усы с тонкими кончиками, которые на первый взгляд придавали его внешности что-то славянское или восточное. Он подошел ко мне, протягивая руку. С вежливостью, продиктованной его природной учтивостью, но при этом светившейся искренней радостью, он позволил мне войти через стеклянную дверь в небольшую гостиную слева от застекленного холла. Позади нас путешествующая англичанка писала письма; мы разговаривали вполголоса. Присутствие незнакомки смущало нас обоих, и Рильке предложил мне прогуляться вместе с ним. Я подождал его несколько минут среди зеленых растений и тростниковых стульев в холле, а затем мы вместе вышли на улицу Турнон [Rue Tournon].

У Рильке был тот несколько странный вид, который я часто видел в последующие месяцы и который почти не изменился за время его пребывания в Париже. На нем была серая фетровая шляпа с закругленным околышем и плоским верхом, гетры светлого цвета, перчатки из оленьей кожи и реглан из серого сукна. «Один из тех регланов, которые можно увидеть только в Центральной Европе», – писал Жан Кассу, добавляя: «На нем был костюм тех дальних стран, откуда он к нам и приехал». Несомненно, это был тот самый «бездомный» вид, с которым ходил среди нас Мальте Лауридс Бригге и который можно было узнать в Августе Стриндберге, когда он метался со своими тревожными грезами из гостиницы в гостиницу, из библиотеки в библиотеку, из больницы в больницу»[18].

Сам я помню прежде всего то странное чувство, которое я испытал при мысли, что мой собеседник – действительно Рильке и что мы вместе гуляем по той местности, которую так хорошо знает Мальте. Кстати, в тот день вопросы задавал в основном Рильке. По его словам, нам нужно было так много наверстать, что мне пришлось извинить его несколько нескромное и чрезмерное любопытство. Особенно его заинтересовал тот факт, что мое эльзасское происхождение заставило меня всю юность метаться между двумя языками: хотя я говорил на одном, свои первые стихи я написал на другом и постепенно увлекся обоими полюсами. Как это двуязычие могло превратить меня в писателя на французском языке? С какими трудностями я столкнулся? Какое место один язык и другой занимали в моем сознании? Задавая мне эти вопросы, он думал не о себе, который пришел к французскому языку совершенно другими путями, а о двух молодых сыновьях своей подруги Баладины Клоссовски[19], Бальтусе и Пьере, которые сначала получили образование в Германии и Швейцарии, а теперь оказались в ситуации, очень похожей на мою, и о будущем которых он очень сильно беспокоился.

Райнер Рильке, Баладина Клоссовски и юный Бальтус

Спустившись на набережную, мы вернулись на улицу Гренель [Rue Grenelle], к издательству Gallimard, куда Андре Жид передал коробку с книгами и бумагами, которую ему удалось спасти в 1914 году и в которой находилось все, что осталось от последнего парижского жилища Рильке на улице Кампань-Премьер [Rue Campagne-Première][20]. Рильке договорился о времени подготовки посылок, после чего мы отправились в «Люксембург». Я оставил его на улице Сервандони [Rue Servandoni], перед прихожей дома, где его уже ждали друзья.

Рильке, конечно, не хотел покорять Париж, но едва он приехал, как Париж уже потребовал его. Два разных города хотели занять его время и мысли: это был Париж его воспоминаний, тихий сад его прошлого, к которому его тянуло сердце. Но салоны уже зазывали его, телефон следовал за ним в его комнату. Не могло быть и речи о том, чтобы начать жить так, как в те времена, когда он мог незаметной тенью обедать на террасе ресторана «Жувен» [Jouven] на бульваре Монпарнас, а затем незаметно уединяться на много часов в мире своих явлений и грез – в те дни, когда он иногда откладывал встречу на несколько недель, боясь, что его мысли будут нарушены, и когда он признался Кларе Рильке, что за месяц разговаривал только с двумя людьми: Роденом и Каррьером. Было известно, что ему особенно удался перевод стихов Поля Валери на немецкий язык и что он сам является автором французских стихов, только что появившихся в «Коммерсе» [Commerce]. Те, кто прочитал «Заметки Мальте Лауридса Бригге» были потрясены этой книгой. Этот поэт-романтик, чье своеобразное творчество как бы закрывало его от мира, вызывал еще большее любопытство. Как единорог, заблудившийся в зоологическом саду, он притягивал взгляды женщин своей бледностью и странным видом, и Рильке, который обычно более-менее стойко сопротивлялся этим самым разнообразным приглашениям, удерживался в Париже несколькими проверенными дружескими связями и вкусом, который он всегда питал к определенной изысканной атмосфере, в определенном смысле защищавшей его от его собственных глубоких искушений, и, прежде всего, надеждой на внутреннее восстановление и духовное обновление, которые он ожидал от этого пребывания.

Первоначально Рильке намеревался пробыть в Париже всего несколько недель. Несмотря на усталость, которую вызвало его пребывание здесь, и несмотря на физическое и эмоциональное разочарование, которое он вскоре испытал и которое в конечном итоге оставило у него впечатление «великого поражения», он находился здесь с начала января до середины августа. «Валери полон дружбы ко мне», – не забыл он упомянуть в своих первых письмах среди причин, которые удерживали его; но после долгих месяцев одиночества он начал чувствовать себя «безнадежным деревенщиной» в водовороте парижской жизни.

На первых порах мы виделись с ним через большие промежутки времени, позже – чаще. Были и ежедневные встречи, когда Рильке предлагал мне прочитать вместе с ним перевод заметок, прежде чем отправить их в типографию. Благодаря этим месяцам совместной работы и беседам и сложился тот яркий и зримый образ, который я составил о нем.