Не зная Рильке лично, я подозревал, что он не доверил бы перевод своего «Мальте» первому попавшемуся человеку и что в его глазах перевод должен быть продуктом тщательно продуманного выбора, возможно, итогом долгого личного общения, но в любом случае плодом определенной близости чувств и мышления. Чтобы дать ему хотя бы ориентир для суждений, я решил приложить к письму, в котором сообщил ему о своем плане, единственную свою работу, опубликованную к тому времени – «Табачок для бойца» («Scaferlati pour Troupes»), небольшой томик стихов военного периода – об этой публикации я упоминаю здесь только потому, что о ней говорится в первом письме, полученном мною от поэта. Втайне надеясь заинтересовать Рильке, я также приложил драгоценную книжечку Колетт[4], которая только что вышла в сборнике «Современники» («Les Contemporains») под названием «Новогодние грёзы» («Rêverie de nouvel an»).

В один из январских дней 1923 года эти два отправления – письмо и печатное издание – были посланы по отдельности; на обоих был указан адрес лейпцигского издательства «Инзель», которому я поручил передать их поэту. На первой странице моей книжечки я написал по-немецки фразу, которой Мальте Лауридс Бригге, сформулировав свое взыскательное отношение к истинной поэзии, судит и выносит приговор своим собственным стихам: «Всё же все мои стихи были написаны по-другому, а значит, это не стихи».

Не прошло и недели, как я получил заказное письмо из Швейцарии в синем конверте, скрепленном красной печатью. На обороте был указан адрес отправителя: «Р. М. Рильке, замок Мюзо-сюр-Сьер (Вале), Швейцария». Эти слова и мой адрес были написаны четким, слегка наклонным, довольно высоким, несколько женственным почерком; заглавные буквы «М» были расставлены с некоторой размашистостью, а каждая «R» неизменно украшалась одной и той же округлостью вверху и одним и тем же крючком внизу.

Хотя с тех пор я получил множество подобных писем, внешне почти одинаковых, каждое из них содержало особое послание, какие-то новые, уникальные мысли. Цвет сургуча или печати иногда менялся: красный становился серым, а герб – более крупным, тот самый герб, о смысле которого Рильке однажды расскажет мне на геральдическом языке: две борзые, бросающиеся друг на друга на фоне разделенных на черное и серебряное щитов. Почерк, однако, всегда оставался прежним до самой кончины поэта, за исключением нескольких заметок, написанных в Париже, в которых заметна поспешность, и последнего письма, которое я получил за несколько недель до его смерти, – почерк в нём кажется более растянутым, более подавленным, как будто согнувшимся под тяжестью страданий. Каждое из этих писем – как и всё, что написал Рильке, – говорит на языке, точно подобранном для того, кому оно предназначалось. Несмотря на некоторую витиеватость формы и определенный артистизм, вызванный употреблением иностранного языка, они, тем не менее, сумели выразить наши личные отношения самым деликатным образом, и в нужный момент они раскрылись, как лопнувший плод, и предложили свое восхитительное содержание. Даже первое письмо, которое Рильке написал мне, было убедительным и при этом беспристрастным наставлением:

То, что мой юный датчанин утверждает, что разбирается в стихах, – это сугубо его личный опыт; не стоит нам слишком вмешиваться! Конечно, существует тысяча разных способов сочинять стихи, и ваш, проистекающий из чистого воодушевления и исполненный такого простого послушания этому прекрасному порыву души, несомненно, заслуживает того, чтобы его ценили и любили.

Именно так я и поступил:

Даже если я воздержусь от того трогательного сюрприза, который приготовила мне страница 53…

Рильке упоминает здесь короткое стихотворение «Оперативная сводка» [«Communiqué»] из сборника «Scaferlati pour Troupes», в котором я упомянул его имя, не подозревая, что однажды он прочтет эту книгу.

…у меня есть, как мне кажется, особые причины благожелательно отнестись к этим задушевным словам, спокойный тон которых придает прозрачности чувствам, из которых они проистекают. Еще вчера, при первом чтении, я задержался на некоторых строках…

Я благодарю Вас за Ваше внимание и сожалею, что на данный момент мне не хватает слов, чтобы ответить Вам наилучшим образом. Я оставляю это на потом.

В конверте этого заказного письма я с удивлением обнаружил брошюру Колетт, которую я отправил Рильке одновременно с книгой. Впоследствии я узнал причину: он так и не получил моего письма.

Эта брошюра, должно быть, попала в предназначенный мне сборник без Вашего ведома. Я спешу вернуть ее Вам, сопротивляясь искушению разрезать ее и прочитать в Вашем присутствии… (Но я воспользуюсь этим приятным совпадением и закажу ее у своего книготорговца)

Я поспешил устранить недоразумение и в новом письме – первое я считал утерянным – сообщил Рильке о своем плане, в котором объяснялось мое двойное послание. Поэт не стал долго медлить с ответом; 20 января он написал мне:

Итак, я не только имею право хранить книжечку Колетт, но даже могу рассматривать ее как образец некоего замысла, осуществление которого сделает меня счастливее всего на свете!

Вы действительно хотите включить фрагмент из «Записок Мальте Лауридса Бригге» в этот замечательный сборник «Contemporains» и заняться переводом? Я в полном восторге! Когда я еще не догадывался о Ваших добрых намерениях, я уже в своем первом письме сообщил вам о той привязанности, которую я испытываю к Вашей книге; поэтому мне нет нужды заверять Вас более настоятельно, что я полностью полагаюсь на ваше трудное начинание. Пусть эта работа доставит Вам больше удовольствия, чем хлопот!

Эта книга, которая могла быть написана только в Париже (где я прожил почти двенадцать лет и узнал почти все, что требовалось для ее написания), уже в то время удостоилась особой чести привлечь к себе доброжелательное внимание Андре Жида. Вы, вероятно, слишком молоды, чтобы помнить отрывки, которые он перевел с несравненным мастерством и которые были настолько близки к оригиналу, что заставили мое сердце биться быстрее. (Они были опубликованы в «Новом французском обозрении» в 1913 или 1914 году, не могу точно припомнить.)

Прилагаю несколько слов для Вашего издателя, которые прошу Вас переслать ему. Ваши два письма должны были прибыть сюда одной почтой; каждое из них несколькими штрихами завершает картину вашей горячей заинтересованности, которая, поверьте, созвучна моей искренней симпатии и моей самой сердечной благодарности.

Я начал переводить «Записки» еще до получения этого письма, а через две недели смог передать свою рукопись в издательство Librairie Stock. Рильке, который, несмотря на доверие, которое он мне выразил с такой деликатной вежливостью, отнюдь не был равнодушен к моей работе и попросил Фельса[6] предоставить ему рукопись или корректуру.

19 февраля он поделился со мной своими впечатлениями и некоторыми критическими замечаниями в следующем письме:

Я только что получил от г-на Фельса рукопись, которую он любезно прислал мне: я прочитал ее с особым вниманием и растущим удовлетворением; мне показалось, что Ваш стиль выражения становится свободнее от страницы к странице и приближается к тону моего повествования. Иногда можно заметить некоторые трудности, которые, кстати, были мужественно и со вкусом преодолены – словом, все сходится к тому, что я с благодарностью и волнением признаю Ваши доблестные усилия.

Если я добавлю несколько замечаний, пожалуйста, примите их только как простые пожелания; у Вас будет время воспользоваться ими при правке корректуры.

Мне остается лишь немного дополнить сведения о себе, содержащиеся в вашем вступлении:

Я родился в Праге 4 декабря 1875 года и провел там детство и часть юности. Учился в Праге, Мюнхене и Берлине. Большую часть 1899 и 1900 годов провел в России (решающее событие в моей жизни). В 1902 году я переехал в Париж, который покидал (до июля 1914 года) только во время своих многочисленных путешествий, которые приводили меня в Италию, скандинавские страны, Алжир, Тунис, Египет и, наконец, в Испанию, где я думал обосноваться на некоторое время.

Этого вполне достаточно. Я никогда не читаю то, что пишут о моих сочинениях, и не люблю говорить о себе, разве что – изредка – с некоторыми друзьями.

Поверьте, уважаемый господин, в чувства моей искренней симпатии к Вам.

После того как переводчик завершил свою работу, которая заняла по крайней мере месяц, издатель и печатник не проявили особой спешки. Только в середине июля появился небольшой сборник «Les Contemporains», который под соломенного цвета обложкой с громким названием содержал около ста страниц из «Записок Мальте Лауридса Бригге», а также краткую заметку о Рильке. Через несколько дней маленький томик оказался в руках Рильке в Мюзот, от которого я получил следующее письмо от 25 июля 1923 года:

В воскресенье я закончил читать наш небольшой сборник «Современники». Для меня было неописуемым потрясением увидеть эти страницы, возвращенные, так сказать, на место их происхождения, отныне погружённые в те внутренние условия, которые их породили.

Если четыре года назад датский перевод тронул меня, придав немного больше достоверности персонажу, которого я узнал лишь наполовину, то теперь я понимаю его еще лучше, когда Вы вернули ему подлинный облик, который вы выверили и исправили, переведя его на свой собственный язык.

Не могу не признаться даже самому себе, что волнение, испытанное мною при чтении Вашего перевода, не имело бы такой силы и продолжительности, если бы точность произведения была меньше; мне кажется, что Вам удалось привнести во французскую версию частичку того послушания, которое я когда-то проявил к композиции оригинала.

Я поздравляю Вас, дорогой господин, с результатом ваших добросовестных усилий; надеюсь, что в качестве награды за Ваш самоотверженный и продолжительный труд Вы получите положительные отзывы; позвольте мне тем временем выразить Вам мою самую искреннюю благодарность…

В то время я уже сообщил Рильке о своем намерении продолжить перевод его книги с целью ее полной публикации. В продолжении его письма упоминается этот план:

Если я сейчас осмелюсь выразить пожелание более внимательно следить за дальнейшим ходом Вашей работы, не стоит подозревать меня в недоверии. Я с искренним удовольствием помогу Вам советом, который облегчит и упростит Вашу задачу, когда придет время. Так что, пожалуйста, располагайте мной!

Чтобы добавить еще одну крупицу на чашу весов моей благодарности, я прилагаю к этим строкам небольшую книгу «Сонетов», которая только что была опубликована; возможно, она еще успеет составить Вам компанию во время отпуска.

Кстати, о праздниках! Я помню, что некоторые из Ваших стихотворений подписаны «Валь д’Илье». Несмотря на мои более чем недостаточные географические познания, это очень валлийское[7] по звучанию название пробуждает во мне слабую надежду, что однажды я увижу, как Вы подниметесь в мой старый, тоже очень валлийский дом.

В заключение я хотел бы от всей души поприветствовать Вас.

Искренне Ваш,

Несмотря на радушную простоту этого приглашения, я не воспринял его буквально; кстати, мне предстояло провести то лето на ферме в Вогезах, в сопровождении собаки, ястреба-перепелятника и рукописи моего первого романа, работа над которым медленно продвигалась. «Сонеты к Орфею» – ведь именно эту книгу Рильке прислал мне как драгоценный экземпляр на японской бумаге в знак своей благодарности – были, конечно, со мной, но, боюсь, в то лето я еще не был достаточно восприимчив к их прозрачной красоте. Стоя перед серо-зеленой пестрой долиной, на дне которой раскинулась деревушка Ла-Барош, под старой соломенной крышей, под которой я прожил более полугода, между елями и лугами, откуда то и дело пробивался сверкающий ручей, я, вероятно, мог бы с большим наслаждением сопереживать первым французским стихам, которые Рильке прислал мне только на следующий год, в одном из номеров журнала «Commerce»: той спящей женщине, о которой я тоже мечтал, пока занимался сочинительством, тому приветствию к неизвестности и прорастающему зерну, тому тщетному призыву журчащих источников, смешанному со звоном колоколов, которые окружали нас со всех сторон:

Я знаю, что Рильке особенно понравилась очень скромная форма небольшой брошюры, напечатанной на газетной бумаге, в которой Мальте впервые предстал перед французской публикой. Позже, когда мы обсуждали с издателем Робером Эмилем-Полем[9] и Эдмоном Жалу[10] на улице Аббатства макет полного издания «Записок» и когда было решено, что эта работа, составлявшая два небольших тома в немецком варианте, во французском издании должна составлять лишь один, более солидный том, Рильке проявил почти детскую радость и воскликнул:

Какая удача! Я, который всегда мечтал иметь «хребет покрепче» и который до сих пор не мог издать ничего, кроме небольших сборников! Теперь у нас – у Мальте и у меня – наконец-то будет свой «несгибаемый позвоночник», на котором имя Мальте можно будет написать полностью. Только бы не слишком распушился гребешок нашего героя!

Между тем, однако, Рильке был рад, что небольшой томик, который выглядел почти как популярное издание, появился в такой простой форме. В какой-то степени подобный облик был связан в его сознании с воспоминаниями о первых годах жизни в Париже, когда его неудержимо тянуло на дно и временами он вел почти нищенскую жизнь. Хотя ему нравилось видеть, как стихотворение гармонично разворачивается на белом листе, хотя он испытывал почти религиозное благоговение перед рукописью как осязаемой формой произведения, он не знал ни наклонностей библиофила, ни страсти собирателя автографов. С другой стороны, его прельщала мысль о том, что этот маленький томик можно положить в карман, взять с собой за город или в общественный парк, полистать во время прогулки, и что совершенно незнакомые люди, никогда прежде даже не слышавшие его имени, могут случайно купить эту книжечку… Небольшая брошюра как нельзя лучше подходила для первых парижских впечатлений Мальте, описание которых, по сути, и составило содержание этого неполного издания. Рильке поставил перед издательством только одно условие: «Я желаю, – писал он в редакцию, – полного отсутствия каких-либо живописных украшений». Портрет, который должен был сопровождать текст, также был удален по его просьбе на этапе печати.

Скромная книжечка получила читательский отклик, совершенно несоразмерный с размерами тома. Возможно, она появилась в нужное время. Не знаю, вызвала бы она такой непосредственный интерес десять лет спустя. Имя Андре Жида, безусловно, помогло привлечь внимание к неизвестному немецкому поэту. Как бы то ни было, книга имела необычайно стремительный и всеобщий успех.

Эдмон Жалу был одним из первых, кто упомянул об этом произведении в своем разделе «Новой литературы». Он написал, что эти «Заметки» могут представлять собой «заметки и размышления персонажа Достоевского, которого он не воплотил в жизнь». «Автор с помощью ярких картинных образов передаёт нам свои грезы, воспоминания, страхи, радости, надежды и наблюдения. Таких книг у нас уже немало – к ним всё чаще хочется возвращаться…» Позже он признался, что «та большая или меньшая степень личной тайны, которую предполагает произведение искусства», особенно привлекла его к этим «Запискам». «С тех пор как я прочитал „Записки Мальте Лауридса Бригге“, я проникся искренним желанием встретиться с Райнером Марией Рильке». Пьер Мак Орлан, возглавлявший в то время литературный отдел газеты Petite Gironde, также полюбил «этого чувствительного писателя, который умел изображать реальную и воображаемую жизнь с такой глубокой самобытностью». «Читатели этой маленькой книги сделают еще один шаг на пути, что ведет нашу способность восприятия к прозрению, которое с каждым днем мы безнадёжно утрачиваем». Другие, например, Феликс Берто в «Новом французском обозрении», были более сдержанны: «Аромат этих отцветших венчиков напоминает о прошлом, как лихорадка 1903 года».

Но прежде всего Рильке пользовался популярностью в молодежных журналах, которые появлялись и исчезали в особенно большом количестве после войны. Среди моих бумаг до сих пор хранится статья из журнала «Философия» под редакцией Пьера Морганжа, в которой Эмиль Бенвенист[11] в удачно подобранных фразах характеризует магию прозы Рильке:

Поначалу испытываешь шок, и, чтобы разрушить обаяние такого волшебства, хочется наделить рецензию доказательной силой. Но это означает смену инструментария: до сих пор наша критика была направлена как на «пересыщенные», так и на «расплывчатые» произведения, но они всякий раз были застывшими или зафиксированными критикой. Теперь необходимо изобрести динамичную критику, которая приспосабливалась бы к таким тонким настроениям, как у Рильке, и могла бы следить за двойной и пересекающейся игрой сил, расщепляющих эту странную натуру: разносторонней, скромной чувствительности, способной проникать в самые глубины вещей, и способности воспринимать все острым, не теряющим бдительности умом. Чувство, которое сначала проникает так далеко в сокровенные уголки существ, что отождествляет себя с ними, внезапно сжимается, словно испугавшись: Рильке находится под властью страха, а страх – это место нерассуждающих чувств. Отсюда этот шепчущий голос, эта нетерпеливая дрожь. К чему эта маска, скрывающая сущность? Или за маской вещей нет существа? Именно этот разлом разрывает его на части и порождает его страхи. Но этот ужас не схвачен и не описан в момент кризиса, он включен в события обычной жизни, кружась в ней длинными извивами, как волшебное зелье. А когда случай показывает ему противоборствующие силы – едва преодоленные или уже разделенные, – на которые мы пытались списать конфликт, тогда Рильке оказывается в своей особой стихии: он приближается к Достоевскому, как в отрывке, где он описывает ужас человека, в котором он подозревает эпилептика, и который в полном сознании чувствует приближение припадка. Мгновение спустя мир снова берет верх: больше нет выбора, больше нет усталости: есть поток образов, которые накладываются друг на друга, застывшая способность к восприимчивости, если можно так выразиться. Слова теряют всякий смысл; все границы отменены; существа замирают или колеблются, вещи обретают жизнь и вступают в самые странные отношения друг с другом:

«Улица была слишком пуста, ее пустота скучала, вырывала шаг из-под моих ног и стучала вместе с ними, то там, то здесь, как деревянный башмак».

И всё это: описание или грезы, воспоминания или созерцание – создается словами, которые постоянно обновляют вдохновение, прозой, пронизанной таинственными отношениями.

Я подумал, что должен поделиться этой статьей с Рильке, и вложил ее в одно из своих писем, но Рильке не отступил от своего принципиального молчания на этот счет. Вскоре он отослал ее мне обратно, не упомянув о ее содержании, лишь с несколькими словами вежливой благодарности.

В то время Рильке все еще оставался чужд тому потоку внимания, который вызвали «Записки». Если он и принимал в нем участие, то в основном благодаря личным письмам, которые он получал и на которые отвечал с неизменным усердием. Посылка с цветами волновала его больше, чем газетная статья, письмо от женщины – больше, чем похвала писателя. Он был приглашен в Понтиньи, но в последний момент отменил приглашение. Что было бы делать поэту «Элегий» в этой сельской академии философов? Но даже помимо этих непосредственных приглашений и личных отношений, Рильке чувствовал влечение к Франции благодаря книгам послевоенного поколения, самые значительные имена которого окружали его в том небольшом сообществе современников.

20 декабря 1923 года он признался графине Норе Пурчер-Вайденбрук, что

…поразительно, как много хороших и замечательных книг выходит у молодого и самого юного французского поколения, и меня наполняет величайшей надеждой, что взгляды этих молодых людей (о чем есть множество свидетельств) также, похоже, становятся все более справедливыми и восприимчивыми по отношению к иностранцам и чужакам, нисколько при этом не отрекаясь от себя.

И в письме к фрау Гертруде Оукама Кнооп от 13 февраля 1924 года:

Могу ли я однажды <..> рассказать Вам обо всех чудесных вещах, которые приходят из Франции; здесь я окружен ими. Я трачу все, что могу, на покупку книг, которые сейчас выходят, потому что многие из них таковы, что их нельзя прочитать единожды, а нужно открывать снова и снова. Там действительно пали границы; французский дух, теперь более осознающий себя в новом и жизненно важном ключе, больше не боится впитывать чужое и далекое… И те влияния, без которых, как считалось до войны, можно было обойтись (иначе их пришлось бы неправильно понять, будучи ментально ограниченными) … они уже проявляются в чистом виде в произведениях молодого поколения, для которого война была чем-то вроде героического периода возмужания.

Однако я также продолжал посылать ему просьбы, которые приходили ко мне и были адресованы ему через переводчика. Эдмон Жалу, с которым я познакомился лично лишь позднее, хотел опубликовать другие фрагменты из «Записок» в «Европейском ревю»; Робер де Траз[12] просил текст для «Женевского ревю». Ответ, который Рильке прислал мне с большим опозданием, снял эти вопросы тем же жестом вежливого и немного усталого безразличия. Из санатория Шенек в Бекенриде, на берегу Люцернского озера, он написал мне 1 сентября 1923 года:

Необходимость пройти изнурительное лечение отвлекла меня на несколько недель от самой приятной задачи: сказать Вам, как я проникся и оценил то сочувствие, которое Вы выразили мне в своем любезном письме. Именно упомянутая (надеюсь, только физическая) усталость заставляет меня быть немногословным сейчас.

Я давно догадывался о Вашей расположенности ко мне – Вы прекрасным и достойным образом подтвердили это и продолжаете это делать. Однако Вы очень удивили меня, сообщив о том интересе – ценном для Вас и для меня – который испытывают к нам господа де Траз и Эдмон Жалу. (Чтение о последнем всегда доставляет мне глубокое и чрезвычайно насыщенное удовольствие).

Мои обязательства перед «Сток Компани» не содержат никаких подробностей. Я полагаю, что, скорее всего, ничто не помешает опубликовать некоторые части Вашего нового перевода в журнале. Однако, во избежание недоразумений, Вам, возможно, будет лучше заручиться согласием издателей в настоящее время.

Я прилагаю к Вашей работе, дорогой господин, мои наилучшие пожелания <…> и прошу Вас помнить, что я сердечно Вам предан.

Другие дела на некоторое время отвлекли меня от работы, и только через несколько месяцев – после того, как Робер де Траз снова затронул эту тему, – я смог послать Рильке первую часть продолжения моего перевода. 7 марта 1924 года он подтвердил получение следующим письмом из Мюзот:

Хотя я с радостью увидел вчера вечером продолжение Вашего перевода, могу заверить Вас, что ждал его без особого нетерпения; я прежде всего сторонник неторопливости во всем, что касается художественного творчества, чтобы позволить себе такое чувство; меня чуть ли не разбирает злость на господина де Траза за то, что он заставил Вас торопиться.

Но с моей стороны будет сделано все возможное, чтобы вернуть ему рукопись как можно скорее. Рассчитываю в воскресенье посвятить себя внимательному чтению, которое, не сомневаюсь, подтвердит ту глубокую благодарность, которой я Вам обязан.

Мне говорили много хорошего о Вашем эльзасском романе; очень хочется прочитать его летом, в те месяцы, которые я воспринимаю как отпускные. Сейчас я работаю, не так активно, как хотелось бы, – зачастую подводит здоровье, которое этой зимой было весьма шатким: но я все же тружусь.

Один из ваших соотечественников, мой друг Жан Штроль[13] (профессор Цюрихского университета), давно просил меня заверить вас в своей симпатии; если вы когда-нибудь приедете в Швейцарию, он будет в вашем распоряжении; это замечательный человек, который посвящает себя духовным вопросам с благоговением, достойным восхищения.

И если Вы когда-нибудь решитесь на такое путешествие, не забывайте, как сильно Вас ждут в Мюзот!

Примите уверения в моей самой благодарной привязанности.

Ваш

Неделю спустя в следующем письме он рассказал мне о своих впечатлениях от прочитанного:

С воскресенья я полностью посвятил себя Вашей рукописи, и в результате…. В результате я прошу Вас – без посторонней помощи – посвятить еще несколько часов ее доработке, руководствуясь комментариями, которые я беру на себя смелость добавить. Не пугайтесь их большого количества; я предпочел изложить Вам все свои мысли и расположил их таким образом, чтобы вам было как можно легче их сверять. Я знаю, что Вам очень хотелось бы все сделать наилучшим образом, и потому не сомневаюсь в том, что эти мои замечания Вы не сочтёте излишними.

Вы позволили мне внести в текст те изменения, которые показались бы мне необходимыми; я воспользовался этим разрешением только в наиболее очевидных случаях. Во всем остальном, однако, могу предложить Вам свои замечания только в форме рекомендаций; я очень ценю Вашу работу, чтобы бездумно вторгаться в нее посторонней рукой, и к тому же слишком велика опасность разрушить вмешательством навязанных слов тот внутренний ритм, который так необходим для подобной прозы и который Вам удалось передать с непревзойденной тщательностью. Некоторые главы, например, описание ковров музея Клюни, потеряют всю свою ценность, если Вам не удастся воспроизвести сокровенную мелодию во всем ее объеме.

Если затруднения нарастают на последних страницах Вашей рукописи, то виной тому мой текст, который в отрывках о Бетховене и о драматических достижениях Ибсена весьма далек от образа мышления латинян, да и от всего равноценного, того, что можно было найти в языке, которому свойственно ясно и ярко отражать этот образ мышления. Здесь Вам пришлось бороться с абстракциями.

Итак, еще раз, дорогой коллега, я доверяю Вашему усердию…

Не торопитесь с выводами и сравнениями. Кстати, мне кажется, я знаю, почему Вы были вынуждены уехать из Женевы: меня пригласили прочесть там лекцию, и господин де Траз, несомненно, хотел опубликовать этот Ваш фрагмент примерно в то же время. К сожалению, из-за слабого здоровья я не смог приехать, и я полагаю, что теперь, когда лекция отложена, «Женевское ревю» уже не так торопится получить Вашу рукопись. Кстати, после того, как Вы ее просмотрите, отправьте ее непосредственно в Женеву.

Ваш от всего сердца.

P. S. Прошу прощения за беспорядок в моих заметках; я записывал их во время чтения и не перечитывал, чтобы сэкономить время ….

Есть у меня одно опасение: не запутается ли типография, если рукопись, и без того очень сложная в некоторых местах, будет обременена дополнительными исправлениями? Может быть, мне следует сделать чистовую копию?

Комментарии Рильке к моему переводу были написаны черными чернилами примерно на двадцати больших листах клетчатой бумаги, разлинованных синим карандашом; ссылки на страницы моей рукописи и некоторые замечания общего характера были написаны красными чернилами для большей наглядности.

Чистота этой рукописи, выверенность этого свода рекомендаций контрастировали с довольно бесформенным черновиком, который я решил отправить Рильке в спешке, воздерживаясь от дальнейшей обработки текста, работу, которую я мог бы продолжать до бесконечности; но при виде моей рукописи, испещренной всевозможными росчерками, я решил – по дурной привычке – приступить к этой работе только после корректуры оттиска.

На листах, которые Рильке прислал мне, были ссылки на ряд случаев явно ошибочного прочтения, сомнения в точном значении того или иного слова и множество вопросов, ответы на которые он доверил мне.

Может ли слово «inouï» во французском языке использоваться в его этимологическом, буквальном смысле? Не слишком ли оно износилось от употребления в переносном смысле, и не лучше ли прибегнуть к парафразе, чтобы подчеркнуть разницу, которую немецкий язык проводит между словами «unerhört» и «ungehört»? Для предложения, которое относится к Ибсену (Собрание сочинений, том V, стр. 98) и которое я перевел буквально: «parce que tu avais dans le sang de révéler», Рильке предложил более вольный, но в то же время более безопасный вариант: «parce que c’était la force de ton sang de révéler».

И добавил: «Это высказывание еще не до конца прояснено; оно призвано выразить тот факт, что Ибсен решил усилить все, что он наблюдал в своих эпруветах таким образом, что событие или перемена, которые кажутся крошечными перед его взором, чрезвычайно вырастают в его драмах и поэтому становятся видимыми для всех!» В других местах Рильке точно придерживался своего текста и защищал его от отступлений, которые могли бы привести к ошибкам. Я неверно перевел «cadenette» как «fourragère». Рильке заметил:

Но в «Ларуссе»[14] я нахожу: «„Cadenette“, существительное женского рода. Длинная коса волос, ниспадающая по обе стороны лица, которую носили в некоторых родах войск». Это именно то, что носил Кристиан IV: почему бы нам не оставить «каденетту»?

Далее последовало множество вопросов: следует ли переводить «unbeirrbar» как «immuable» или «imperturbable»? В таком случае «dann» лучше перевести как «puis» или «alors»? Правильно ли я понял смысл герба Delle Viste на геральдическом языке? Достаточно ли сказать о траурном платье, что оно было «effacée»? Чтобы не отходить от идеи молчания, заключенной в слове «verschwiegen», нельзя ли сказать, что это платье было «muette»? Лишь в редких случаях Рильке вводила в заблуждение недостаточная практика владения французским языком. Например, в связи с предложением, в котором я употребил выражение «n’a-voir de cesse que…», когда он спросил (логика, кстати, на его стороне): «Разве после «que» не пропущено слово «quand»? Разве нельзя написать: «Ils n’avaient de cesse que quand»?»

Вопросительные знаки, написанные красными чернилами, обозначали сомнение или подчеркивали беспокойство, возникшее в ходе обсуждения. Опасаясь, что количество вопросов, которые он мне задавал, может напугать меня, он то и дело перемежал их похвалой, также написанной красными чернилами: «Страница 6 очень хороша, очень хорошо сделана!» или: «История собаки Кавалер на странице 14 и последующих страницах необычайно хорошо сделана!»

Это письмо, эти критические замечания стали для меня уроком, и не единственным, которым я обязан его благородному примеру. Прежде всего, они заставили меня вспомнить фразу в «Заметках» о Феликсе Арвере[15]: «Он был поэтом и ненавидел приблизительность». Они показали мне, что если он умел впитывать плодотворные идеи своего бессознательного, то он также умел применять долгое терпение ремесленника в своей работе, научившись у Родена, что любовь и стремление к красоте бесполезны, если сначала не подготовить особые условия, позволяющие воплотить их в словах или вещах с помощью упорного ремесла. И самое главное, мне казалось, что я только в начале пути, и что меня еще ждут огромные трудности моего едва набросанного перевода.

Лето прошло за работой, которая несколько раз возобновлялась, приостанавливалась и перестраивалась. Я почти пожалел, что послал Рильке свой первый роман, который я предпочел бы увидеть брошенным под пресс. Перечитал «Сонеты к Орфею», за которые я едва поблагодарил его предыдущим летом, – их строгая красота только сейчас начала меня осенять. План поездки в Рим то набрасывался, то снова откладывался… О поездке в Мюзот не могло быть и речи. В конце августа я получил следующее письмо:

Жители Вале удивляются своему холодному, дождливому лету, так непохожему на лето, к которому мы давно привыкли. Я до известной степени степени валлиец (из-за моей башни, моего сада и моего маленького виноградника), чтобы удивляться вместе с ними, но кроме этого у меня есть и другие причины для удивления, очень личные для меня. Мое лето сложилось совсем не так, как я планировал: я надеялся, что буду много читать в тени двух моих деревьев, а теперь выяснилось, что я почти всегда отсутствовал в Мюзот и приезжал сюда лишь от случая к случаю, чтобы ужаснуться почте, скопившейся за время моих многочисленных отлучек! За кипами писем я вижу прекрасные книги, которые хочу прочитать, но всё никак не доберусь до них. (За исключением прекрасного «Зелёного попугая»[16] принцессы Бибеско[17], который я взял с собой в путешествие, но до сих пор даже не открыл).

Это объясняет мое молчание! Мне очень стыдно, что я не поблагодарил Вас за вашу книгу (я всегда рассчитывал сделать это после ее прочтения) – и за то, что я смог получить Ваше прекрасное, длинное письмо, не сказав ни слова, и, позднее, за тот выпуск «Тенденций», который я пролистал с живейшим интересом.

При этом я каждый раз немножко надеялся на Ваше путешествие в Рим, эгоистично полагая, что этим я буду обязан Вашему проезду мимо Сьерра. Но из этого ничего не вышло. Если бы мне не пришлось постоянно отменять свои планы, я мог бы приехать в Париж на несколько недель осенью; в этом случае одним из первых моих обязательств было бы пожать Вам руку. Ну наконец-то!

Искренне Ваш!

Рильке впервые объявил о своем скором приезде в Париж. Его план осуществился несколько позже, чем он предполагал в то время.