О, как я мучился день за днем. Ибо я понимал всех этих людей, и хотя я обходил их стороной по огромной дуге, у них не было от меня секретов. Меня словно выворачивало из себя в их жизнь, в самую ее гущу, во все их тяжкие испытания. И все же, когда я заметил, что моя одежда с каждой неделей становится все грязнее и тяжелее, что она во многих местах обтрепалась, я испугался и почувствовал, что навсегда останусь одним из отверженных, если какой-нибудь прохожий, едва посмотрев на меня, невольно причислит меня к их числу. Малейший неодобрительный взгляд мог приговорить меня к пожизненному заключению среди них. И не был ли я на самом деле одним из них, ведь я был беден, как они, и полон неприятия всего, что занимало и радовало, обольщало и обманывало всех других? Разве я не отрицал все, что вокруг меня так ценилось, – и разве не был я на самом деле бездомным, несмотря на жалкое подобие комнаты, в которой я был таким же чужим, как если бы делил ее с кем-то совершенно мне незнакомым? Разве я не голодал, как и они, сидя за столом, уставленным едой, к которой я не мог прикоснуться, потому что она не была чистой и простой, как та, которой я отдавал предпочтение? И разве не отличался я, как и они, от большинства окружающих меня людей тем, что во мне не было ни капли вина или какого-либо другого дурманящего напитка? Разве не был я чист, как те одиночки, которых лишь снаружи затуманивает дымка и тягостная атмосфера города, а также хохот, поднимающийся, как густой дым от зловещих костров, которые он постоянно разжигает? Ничто так не походило на хохот, как хохот этих отчужденных существ: когда они хохотали, это звучало так, словно внутри них что-то падало, падало и разбивалось вдребезги, наполняя их своими осколками. Они не были потешными, они были глубокими, и их глубина охватывала меня, как сила притяжения, и увлекала меня куда-то на дно, в самый центр их страданий.