А мимо торопливо проходят женщины в длиннополых бархатных плащах из эпохи восьмидесятых, с бумажными розами на старомодных шляпках, из-под которых свалявшиеся волосы свисают вниз, будто приклеенные. И все эти люди, мужчины и женщины, претерпевающие какой-то переход, возможно, от безумия к исцелению, а возможно, и обратно к безумию – все они сохраняют что-то бесконечно чуткое в своих лицах, любовь, знание, радость, как свет, который еще не угас, продолжая теплиться, пусть тускло, пусть неуверенно, и который ещё так легко может быть возрожден во всей ясности, если только кто-то заметит этих людей и захочет прийти им на помощь. Только вот помочь-то и некому. Некому помочь тем, кто лишь немного растерян, встревожен и подошёл лишь к преддверию ужаса; тем, кто только начинает читать вещи не так, как их принято понимать; тем, кто все еще живет в том же самом [истолкованном] мире, только ходит чуть наискосок и потому время от времени чувствует, что нечто довлеет над ним; тем, кто не в силах жить в городах и теряется в них, как в зловещем лесу, из которого нет никакого выхода. Всем им, кого несчастье настигает каждый божий день, кто среди шума и грохота больше не слышит голоса своей собственной воли, над кем вздымается страх, – почему никто не приходит им на помощь в этих ужасающе громадных городах?
Куда они спешат в своем стремительном беге по улицам? Где они спят, а когда им не спится, что происходит перед их погруженными в меланхолию глазами? О чем они думают, когда целыми днями просиживают в открывшихся скверах, уронив голову в узел крепко сцепленных рук, которые сошлись как будто после разлуки, издалека, чтобы укрыться друг в друге? И какие слова они говорят себе, когда их губы набираются сил для трудов? Сплетают ли они еще настоящие слова?…..Это все еще фразы, которые они произносят, или из них уже всё валит толпой, как из охваченного пожаром театра – все, что было в них зрителем и актером, публикой и героем? Неужели никто из них не понимает, что внутри них теряется детство, иссякает сила, рушится любовь?