Там можно было увидеть старух, которые ставили тяжелую корзину на выступ какой-нибудь стены (такие крохотные существа – с высыхающими, как лужицы, глазами), а когда хотели снова взяться за неё, из их рукавов медленно и церемонно высовывался длинный заржавленный крюк вместо руки, и он прямо и уверенно входил в ручку корзины. Появлялись и другие старушки, которые ходили с ящиком от какого-нибудь видавшего виды ночного столика в руках, показывая всем, что внутри валяются двадцать ржавых булавок, которые надо продать.
А однажды поздним осенним вечером в свете витрины магазина рядом со мной оказалась совсем неказистая старушонка. Она стояла очень тихо, и я подумал, что она, как и я, занята разглядыванием выставленных на продажу предметов, и поэтому почти не обращал на нее внимания. Однако в конце концов ее присутствие стало меня беспокоить, и, сам не знаю почему, я вдруг посмотрел на ее странно сцепленные, изможденные руки. Очень, очень медленно из этих рук вылез старый, длинный, тонкий карандаш, он рос и рос, и прошло еще очень много времени, пока он не стал виден полностью, виден во всей своей убогости. Я не могу сказать, что именно делало эту сцену такой ужасной, но мне показалось, что передо мной разыгрывается целая судьба, долгая судьба, катастрофа, которая пугающе приближала тот момент, когда карандаш перестанет расти и, слегка подрагивая, будет вопиюще торчать из одиночества этих пустых рук. И тогда я понял, что должен был купить его…