Это была пора, когда деревья в городе засыхают, так и не дождавшись осени, когда раскаленные улицы растекаются от зноя и их потоку не видно конца, и человек пробирается сквозь их запахи, как сквозь множество погружённых в меланхолию комнат. В какой-то момент я оказался на улице, зажатой больничными корпусами, ворота которых были распахнуты настежь с гримасой нетерпеливого и жадного сострадания. И едва я успел проскочить мимо отеля «Дье», как в него въехала открытая карета, внутри которой безвольно болтался человек, раскачиваемый на каждом ухабе, перекошенный, как сломанная марионетка, с ужасным нарывом на вытянутой, грязно-серой, свесившейся шее.
И каких только людей я не встречал после этого, почти каждый день; развалины кариатид, на которых все еще держалась тяжелая боль, целое здание боли, под которым они жили неспешно, как черепахи. И оказались они прохожими среди прохожих, никому не нужными существами, оставленными наедине со своей судьбой. Максимум, что можно было сделать, это принять их как впечатление и наблюдать за ними со спокойным, отстраненным любопытством, как за каким-то новым видом животных, у которых от крайней нужды выработались особые органы, органы голодания и смерти.
И они, надев на себя бесприютную, обесцвеченную личину непомерно разросшихся городов, судорожно метались под ногами каждого наступающего на них дня, как живучие жуки – метались мучительно, словно еще чего-то ждали, дергались, как куски огромной разделанной рыбы, которая уже гниет, но еще жива. Они выживали, выживали бог знает за счет чего: пыли, копоти, грязи, размазанной по их телам; тех объедков, что выпадают непроглоченными из челюстей собак; за счёт любой бессмысленно сломанной вещи, которая еще может пригодиться какому-нибудь горе-покупателю. О, что это за мир! Отбросы, отбросы людей, обрубки животных, обломки некогда исправных вещей, и все это по-прежнему беспорядочно движется, словно подгоняемое порывами неумолимого ветра, куда-то несет и несется, падает и обгоняет друг друга в своем низвержении.