И вот я снова здесь, после тягостно-долгого времени, – времени, в котором будущее для меня снова оказалось в прошлом, – времени, не пережитого стойко и благоговейно, а вымученного до смерти, пока оно окончательно не сдалось (в подобном искусстве вряд ли кому-то удастся меня превзойти).
Если иной раз за последние годы я мог оправдывать себя тем, что мои немногочисленные попытки обрести более человеколюбивую и достойную опору в жизни не увенчались успехом по той причине, что люди, которые меня окружали, не понимали меня, совершали надо мной нескончаемое насилие, проявляли несправедливость и причиняли вред, доводя меня до состояния оцепенения, то теперь, после стольких месяцев страданий, я выношу совсем другой приговор: на этот раз я должен убедиться, что никто не может помочь мне, никто; если бы и появился такой человек с самым убежденным, самым искренним сердцем, доказав, что он кристально чист чуть ли не до самых звезд и выдержит меня, каким бы сложным и неуступчивым я ни был, и сохранит при этом свой безупречно бесстрастный путь ко мне, хотя бы я и десятикратно преломил луч его любви мраком и непроглядностью своего душевного состояния, достигшего самого дна… – я все равно (отныне я это доподлинно знаю) нашел бы способ лишить его всей полноты его вечно живительного участия, заточить его в безвоздушном и лишенном любви пространстве, чтобы его помощь, непригодная для использования, перезрела в нем, иссушилась и ужасающе обездолилась.