В зависимости от конкретного дня мы работали с большим или меньшим рвением, и Рильке был более или менее склонен к доверительному общению. Сам контроль над процессом переложения, который заставлял его определять некоторые слова, устанавливать их взаимосвязь или значимость в предложении, вынуждал его давать мне многочисленные пояснения. Например, это было обособленное наречие или короткая, незаметная вставка, значение которой он подчеркивал. К таким, в частности, относится изображение Бетховена, которого поэт представляет себе в Фиваиде, перед одиноким инструментом, среди пустынных гор. Я написал: «Les Bédouins se seraient enfuis sur leurs chevaux, superstitieusement», но Рильке быстро обратил мое внимание на упущение: «Не следует забывать „вдали“, ибо никого не видно вокруг того, кто играет», и эта мелочь, далекая от того, чтобы образовывать плеоназм, на самом деле усилила ассоциацию с той музыкальной бурей, вокруг которой отдельные львы кружили вдали, «устрашенные своей взволнованной кровью». Если в другом предложении я перевел «sich niederschlägt» как «se dépose», то Рильке справедливо посоветовал мне использовать химическое выражение «se condense», которое дает более точный перевод. А когда я искал лучший перевод «Feuerschein» в том же месте, он просто заметил: «Представьте себе лабораторию, освещенную только огнем очага. Что бы Вы сказали?»

Стремясь как можно точнее воспроизвести оригинальный текст, Рильке, тем не менее, не переставал признавать трудности, присущие самому языку, и несходство словарных запасов. «Вы совершенно справедливо почувствовали, что „нюансы“ не подойдут! Превращения: ’les transitions’, переход от одного нюанса к другому. Но все это очень трудно передать. Я понимаю, что нельзя быть слишком требовательным».

Точная передача фразы в некоторых случаях может зависеть от места, отведенного слову в предложении. В отрывке, где мать Мальте описывает лицо Ингеборг, Рильке поясняет: «Эта фраза означает, что для того, чтобы описать женщину, в распоряжении есть только одно средство сделать ее видимой: нужно расписать все, что ее окружает, и оставить ее в полной неприкосновенности».

Затем он попытался улучшить мою версию изложения. Сразу после текста, который представляет собой тот самый рубеж, на котором все попытки описать женский лик терпят крах, я написал: «… jusqu’à un certain endroit où tout s’arrêtait, doucement et pour ainsi dire prudemment, à l’enveloppement d’un contour léger».

Рильке предположил: «Было бы лучше позволить окружающей среде сформировать этот четкий контур и лишь в конце сказать, что она его обволакивает».

Мы пришли к следующему переводу: «… jusqu’à un certain endroit où tout s’arrêtait doucement et pour ainsi dire prudemment, au contour léger qui l’enveloppait et qui n’était jamais retracé».

Эти замечания, которые, казалось бы, относились всего лишь к мелким деталям, вновь напомнили мне урок, уже преподанный в нескольких письмах Рильке, с той убедительной силой и деликатной властностью, которые исходили от личного участия поэта. Так говорил писатель, который, несмотря на свою веру в силу внутренней речи, знал секреты и истоки языка и не мог смириться с тем, что «прекрасное ремесло» используется небрежно или неадекватно. Но иногда его объяснения заставляли меня проникнуть в то таинственное царство, в котором создается произведение искусства и которое известно только поэту.

Рассказывая об Ингеборг, Рильке заметил, например, по поводу фразы, в которой упоминалось странное совершенство улыбки умирающей девушки: «Хотелось бы иметь в этом месте более точное соответствие, чтобы выразить всю полноту и всю независимость этой улыбки, у которой не было никакой внешней цели».

И по поводу восклицания, с которым девушка выдает свою усталость от жизни: «Она хочет услышать не столько тон своего голоса, сколько интонацию, тембр своей удивительной исповеди: как только она это услышит, состояние ее души, которое она скрывала от всего мира и даже чуточку от себя, станет, если можно так выразиться, реальностью».

Ранее этот отрывок был переведен Андре Жидом, и я долго не решался принять версию, которую автор «Плодов земных» дал в «Новом французском обозрении», когда восклицание «Мне это больше не по душе!» было заменено на «J’ai mon content».

Рильке успел обидеться по этому поводу, когда впервые прочитал мой текст.

Должен ли я сказать, – писал он мне, – что я не совсем доволен этим «J’ai mon content»? Не могла ли Ингеборг вместо этого сказать «Je n’en peux plus»? Я предлагаю вам это на рассмотрение; для меня – но мне трудно судить – это «J’ai mon content» звучит не очень хорошо, оно кажется несколько натянутым на фоне полной простоты неожиданного признания. Но я прошу вас принять решение, не придавая слишком большого значения моему замечанию…[30]

Когда Рильке высказал эти сомнения, он упустил из виду, что я мог искать для себя оправдание в авторитете Жида. Он оставил решение за мной, и в итоге я сохранил версию Жида. Сегодня, однако, я считаю, что Рильке был прав.

Иногда в его объяснениях всплывало воспоминание или случай из его собственной жизни. Говоря о фигурах, украшающих нос корабля, с которыми он сравнивает отслуживших свое, увядших, изможденных солнцем и дождем людей, завлекающих и кормящих птиц в парижских садах, он сказал: «Это фигурные головы на носу корабля, которые когда-то были его частью, а теперь воткнуты в землю как единственная деталь, уцелевшая от старого судна, как украшение для скудных садов на северном побережье».

И еще более трогательным было воспоминание, посредством которого Рильке, отождествивший на мгновение собственную мать с матерью Мальте, прояснил свое видение: «Нет: мама не прячет лица, она поднимает руки к вискам и закрывает глаза; ее лицо закрыто опущенными веками, но в то же время совершенно прозрачно; она закрывает глаза, чтобы больше не видеть того, что она видела, но видение события, о котором она собирается рассказать, поднимается в ней и воспламеняет в ней ту память, которая уже просвечивает сквозь ее закрытое лицо…»

Касаясь вопроса формирования «Записок», Рильке сказал мне однажды, что собрал не все фрагменты и заметки, которые первоначально предназначались для этого произведения. Он намеренно придал книге вид незавершенности, как завещание молодого человека, у которого – как и у Сигбьёрна Обстфеллера, которого он имел в виду, – не было времени завершить себя. Но некоторые фрагменты пропали по другим причинам: Рильке щедро одаривал рукописями друзей, которые их растеряли. Как-то он рассказал мне один из таких эпизодов, рукопись которого была утеряна:

Это было в один из тех весенних утренних дней, которые так напоминают «весну в картинках» и которые мы часто встречаем по ходу «Записок». Мальте прошелся по бульвару Сен-Мишель и теперь направлялся по набережной в сторону Нотр-Дама. Двор Чудес, который с тех пор исчез, привлекал его, как и многие другие странные парижские уголки, и он не раз встречал несчастных существ, о которых говорится в «Записках» и «Новых стихотворениях», в окрестностях этого старого двора и на извилистых улочках, ведущих к Сен-Жюльен-ле-Повр. Но в тот день, прогуливаясь по набережной, то ли Рильке, то ли Мальте вдруг увидел перед собой влюбленную пару. Эти двое были очень молоды, они шли, не замечая ничего, кроме отражения собственных глаз. Они шли медленно, так медленно, что Мальте против воли замедлил шаг, чтобы не помешать им и не обогнать их.

Мальте решил последовать за ними, и ему удалось спокойно понаблюдать за влюблёнными, потому что он, казалось, совсем не существовал для них. Образ счастья притягивал его, он не мог оторвать от них глаз и молча наслаждался этим зрелищем, словно молодость и невинность этой пары передавались ему. «Так вот каково это – любить», – сказал он себе, и в нем поднялись воспоминания из очень далеких времен, воспоминания, которые, пожалуй, скорбели о том, что было когда-то потеряно.

Пара продолжила прогулку. Они вошли в полумрак платанов, образовавших на тротуаре бесконечно тонкую сеть, скорее бликов, чем знаков, и на мгновение стали почти невидимыми. Где-то светилось окно, но эта пара сияла ярче, чем все окна на всех улицах Парижа. Влюбленные перешли мост, Мальте, не отставая, следовал за ними, и когда он поднял глаза, то вдруг оказался перед аркой с надписью: «Морг». (Это был старый морг на восточной оконечности города, где теперь разбит сад).

Мальте мог бы продолжить свой путь, но он колебался так же, как и двое влюбленных. Пара вошла в большую прохладную комнату, куда пускали публику для опознания утонувших и неизвестных тел, предназначенных для вскрытия. Здесь было несколько любопытных, тихая женщина, туристы, попавшие сюда случайно; можно было бы подумать, что находишься в церкви или музее, если бы не подозрительный, чуть сладковатый запах, напоминающий о склепе или кабинете природоведения. Мальте показалось, что он уже замечал подобный запах, когда, находясь рядом со своей квартирой, проходил мимо магазина на Рю-де-л'Эколь-де-Медсин, где мужчина устанавливал скелеты, время от времени извлекая их из груды ключиц, челюстей и позвоночников.

Однако двое влюбленных, казалось, не замечали запаха и не понимали, что в их присутствии в этом месте может происходить что-то странное. На их лицах все еще сияли улыбки, которыми они только что обменялись, когда время от времени они замирали и смотрели на больших неподвижных кукол рассеянным или слегка удивленным взглядом. Они остановились уже в третий раз, когда Мальте заметил, что рука юноши едва заметным движением прижимается к обнаженной руке дрожащей девушки. Они сделали шаг в сторону, повернули лица друг к другу и разом поцеловались. Несмотря на внезапность этого жеста, Мальте показалось, что в этом поцелуе есть что-то неловкое, искусственное, почти насильственное, как будто они только что подверглись принуждению. Контраст показался ему слишком расчетливо грубым, и он сказал себе, что внимательный художник наверняка избежал бы такой встречи. Но его взгляд по-прежнему был прикован к шее девушки, на которой трепетал нежный белокурый локон. Затем его взгляд вернулся к трупу, лежащему напротив молодых людей. Полузакрыв глаза, он рассматривал огромные ноги, едва прикрытые платьем, пухлые руки, раздутое лицо. Волосы – он машинально искал их. Внезапно он с ужасом понял: этот бледный, раздувшийся труп, эта толстая утопленница была молодой девушкой, как и та, другая. Одутловатость, вызванная смертью, не настолько обезобразила ее черты, чтобы не возникло искушения узнать ее настоящее лицо и повернуться, чтобы сравнить его с лицом другой…

Конечно, мне удалось лишь очень приблизительно воспроизвести эту историю, которую Рильке рассказал мне в тот день с той суровой ясностью, благодаря которой присутствие ужасного сразу же стало ощутимым. Я уже не помню, что Мальте делал дальше. Возможно, он укрылся в библиотеке Сент-Женевьев и позволил «Хроникам» Фруассара увести себя в другой мир, возможно, он впервые попытался успокоиться, следуя бесконечно сложным узорам, которые лапки голубей рисовали на песке в маленьком саду перед Нотр-Дамом. Возможно, на этом фрагмент и закончился, и Рильке больше ничего не мог о нем рассказать.

Не исключено, что существуют и другие эпизоды из «Мальте», которые однажды могут быть обнаружены. Есть и такие, которые были написаны после публикации «Записок», ведь хотя Рильке почти насильно оторвал себя от своего героя, он продолжал жить в тесном общении с ним. Мадам Альберт-Лазар рассказала мне, что в 1914 году в Мюнхене она получила от Рильке книжечку прозы, очень похожую по тональности; к сожалению, после войны она забыла её в одном из отелей Цюриха и до сих пор не смогла найти. Лу Андреас-Саломе, получавшая от Рильке письма, в которых некоторые фразы можно найти дословно или с небольшими изменениями в примечаниях, цитирует в своих воспоминаниях фрагмент дневника, который Рильке прислал ей из Ронды в 1913 году и который показывает, что мир Мальте не был в одночасье закрыт для Рильке, а продолжал приносить свои странные плоды[31].

Возможно, Люксембургский сад играет какую-то особую роль в потерянных или неизвестных частях. Однажды я заметил Рильке, что этот сад, который был ему так дорог – за исключением участка с птицами, – никогда не упоминался в «Записках». Прогулки Мальте проходили только снаружи, вдоль ограды, как будто Рильке хотел избежать включения сада, о котором он с такой свежестью и нежностью упоминал в письмах, в печальные переживания своего героя. Этот сад нигде не описан, лишь изредка упоминается.

С каким тонким юмором он рассказывал мне о той или иной встрече, произошедшей у него там: о маленьком оленёнке, например, который читал «Анналы» и развлекался на лужайке, или о старушке, которая сидела на скамейке и ела бриошь, засунув обе руки в сумку; и еще о других случаях.

Леон Доде[32] однажды провел различие между «Люксембургом» студентов, главным пристанищем влюбленных, и «Люксембургом», предназначенным для членов семей, где он и его друзья чувствовали себя «буржуа». В глазах Рильке этого различия, несомненно, не существовало. Для него «Люксембург» был целым, живым, неделимым миром, который постоянно обновлялся с его скамейками, цветами и человечеством. Тем не менее, он признавался в любви к некоторым укромным уголкам, таким как розарий и отдельные ниши вдоль балюстрад, из которых, прислонившись к кустам олеандра, можно было наблюдать за центром сада в тихом, немного гордом соседстве с Маргаритой Прованской, Анной Австрийской и Валентиной Миланской.

Именно эта возможность полного уединения среди толпы в окружении невероятно окультуренного пространства, которое всегда остается открытым небу, очаровала Рильке в Люксембургском саду. Однажды он рассказал мне об одной встрече, которая до сих пор его восхищает:

Маленькая старушка сидела на скамейке в одной из самых оживленных частей сада. Рядом с ней, и вокруг нее было людно. Дети гоняли обручи, студенты смеялись и болтали, женщины о чем-то судачили. А маленькая старушка поставила перед собой небольшой чемоданчик, набитый фотографиями, безделушками и сувенирами. Дети бегали по кругу, мячи подпрыгивали на песке, от ветра хлопали паруса лодок на глади пруда. Но она смотрела только на свой маленький чемоданчик, из которого один за другим доставала фотографии своего первого причастия, красочные открытки, ключи, украшения, старые фотографии, обрывки лент, которые она рассматривала и нежно гладила.

«Она была там, – сказал Рильке, – как будто одна во всем мире, со своими мыслями и воспоминаниями». Когда он в очередной раз проходил мимо, она все еще была там и, казалось, была занята какой-то работой, которая полностью ее поглотила. На следующий день Рильке пришел к той же скамейке в надежде увидеть ее снова. Но на месте маленькой старушки он обнаружил лишь толстую, сонную няню, держащую на руках ребенка. Рильке быстро убежал, так как не мог отделаться от мысли, что эта женщина – круглая, как башня, – с широко раскинувшимся платьем и огромным весом раздавила бы все те нежные вещи, которые, насколько он видел, старушка с любовью раскладывала на скамейке.