– И нет надежды на спасение? – прошептала я пересохшими губами.

– Никакой, – безотрадно отозвалась она.

В глубине души я поклялся: если мне и не суждено вырваться из ненасытной пасти Угдарра, то, по крайней мере, я оскверню его и посмеюсь над ним… И я сделал это, Атхак!

С того дня она приходила каждое утро, принося еду и питье, ибо часть ее служения Угдарру заключалась в том, чтобы кормить его жертву. А бог-дьявол желал, чтобы обреченный на заклание был хорошо накормлен, дабы сердце его стало более лакомым кусочком.

При свете дня она не смела задерживаться подолгу, но вновь и вновь глухой ночью, когда никто и не подозревал, она проскальзывала ко мне. Мы лежали в объятиях друг друга до первых серых проблесков рассвета… и под конец я доподлинно знал, что выставил на посмешище бога-дьявола Угдарра…

Молод я был в те дни, Атхак! И совсем не думал о женщине: обрушит ли племя на ее голову кару за то, что она, непорочная жрица, осквернившая свой сан, посмела отдаться мне – мне, пленнику, обреченному на заклание Угдарру. Но позже я думал об этом… о, много, много раз!

Ибо в одну из ночей нас выследили, невзирая на всю ее мнимую осторожность. Старик, древний как сам мир, тоже служитель бога-дьявола – тот самый, чей долг велел ему вырезать сердца жертв, – исполнился подозрений. И пришел он не один, а привел с собой с дюжину воинов с уродливыми лицами…

Застигнутые врасплох, мы были схвачены, но иная неожиданность ждала меня, когда на следующий полдень, перед всем племенем, тот старик объявил нашу участь.

– Пленник больше не годится в жертвы Угдарру, – изрек он сурово. – Накажем его так: пусть привяжут его к столбу, и каждый соплеменник, от малого дитяти до древнейшего старца или бабы, бросит в него по одному камню. Если же он останется жив, искалеченный и изувеченный, пусть отнесут его на то самое место, где нашли, и оставят там, и пусть решает Угдарр. Сдохнет – туда ему и дорога. Выживет – волен идти куда глаза глядят, но только не назад в селение. А коли приползет обратно, то будет заживо, медленно, сожжен дотла.

– Для женщины же, что была девой, удел таков! Ведьмой Угдарра она была, Ведьмой Угдарра и пребудет, доколе дитя ее не войдет в пору отрочества. Тогда взрастит она его на службу богу. Коли родится мальчик – станет жрецом. Коли девочка – займет место матери как Ведьма. И тогда эта блудница, что предпочла ласки пленника благосклонности великого Угдарра, будет привязана к подножию идола и забита племенем камнями до смерти – а деревенские псы пожрут ее труп. Я всё сказал.

Вот так, о, Атхак, ты видишь перед собой Юхора Сломленного! Змеем кличут меня теперь – отчасти оттого, что владею я мудростью и ведовством своего рода. Но поначалу меня прозвали так потому, что в один прекрасный день я на брюхе приполз сюда, в свое родное селение. Как проделал я тот долгий, страшный путь, изломанный, избитый, искалеченный, скрюченный и перекошенный – сам не ведаю. То было сплошное мучение, подобное кошмарному ночному видению. И все же я выдюжил, ибо мозг мой пылал одной-единственной думой – о мести!

И теперь, о Атхак, великий вождь воинов, ты знаешь цену топора – прекрасного боевого топора из зеленого камня! И насажен он будет не на это уродливое деревянное топорище, а вот на что… – и Юхор поднял длинную, искусно украшенную резьбой рукоять из бивня мамонта!

При виде нее глаза Атхака буквально вспыхнули. Он едва смог выговорить:

– И топор, и рукоять… мои, если?..

– Если ты пойдешь войной на племя Угдарра, истребляя мужчин, баб и детей, пощадив лишь Рыжую Ведьму и ее… моего… нашего ребенка, и приведешь ее вместе с дитятей сюда, ко мне, если они еще живы…

Атхак коротко кивнул.

– Я вождь воинов, – произнес он спокойно. – Воины и молодежь пойдут туда, куда я их поведу. Топор я забираю с собой. Когда в моих руках это оружие, даже сам этот Угдарр, «Пожиратель сердец», не устоит перед боевой яростью Атхака Сильного!

– Я уже говорил, – напомнил старый Юхор, – что топор нужно сперва заслужить, а уж после им владеть. Иначе проклятие…

– Атхак ещё никогда не лгал! – резко бросил гигант. – И не начнёт теперь – даже ради такого чудесного топора! Я его заслужу! Твоя цена будет уплачена, как только я подниму воинов и доберусь до селения этого бога-дьявола. Но я пойду в бой именно с этим топором, или я не сделаю ради твоего поручения ни единого шага!

Юхор долго всматривался в лицо Атхака. Затем он удовлетворенно кивнул, словно полностью поверив тому, что прочел в глазах великого вождя.

– Рукоять из бивня мамонта будет готова к утру, – пообещал он. – В руках Атхака этот волшебный топор сам возьмёт за себя плату. Юхор сказал!

Ликующий вопль, вырвавшийся из горла Атхака, всполошил всю деревню.

И Ран Крон – неиспытанный в деле юнец, лишь мечтавший о звании воина, – что сидел неподалеку и, затаив дыхание, ловил каждое слово, слетавшее с уст Юхора Змея, понял: это его шанс, и мгновенно ухватился за него.

– Эгей, великий вождь Атхак! – дерзко выкрикнул он. – Вот тебе еще один боец для твоего похода!

Атак презрительно уставился на щуплую фигурку.

– Девка в обличье парня, – поглумился он. – Мать твоя явно ошиблась, когда производила тебя на свет…

И в то же мгновение молниеносный выпад тонкого ножа из белого кремня, зажатого в руке взбешенного юноши, едва не лишил старого Юхора возможности осуществить его долго вынашиваемую месть.

– Ах ты дурак, десятикратно проклятый! – взвизгнул старый оружейник.

Но Атхак лишь расхохотался – громовым, утробным хохотом, в котором не было ни капли гнева.

– Полно тебе, – осадил он Юхора. – Оставь его! Никто не рождается взрослым и испытанным в деле! У мальчишки сердце воина. Я и сам ответил бы точно так же на подобное оскорбление. Он пойдет в поход вместе с остальными воинами!

На следующий вечер старики уселись в круг, мерно колотя в обтянутые змеиной кожей боевые барабаны, а старухи в кругу побольше гремели и стучали костяными трещотками, выточенными из плоских лопаток крупных зверей.

Старики затягивали песнопения, старухи время от времени пронзительно подпевали им, а все мужчины, способные носить оружие плясали, подпрыгивали, кружились и выкрикивали хвастливые боевые клятвы, размахивая оружием. Наконец, когда костёр в центре кругов начал прогорать, каждый воин бросил своё оружие в общую кучу на ритуальной площадке – в знак того, что, подобно тому как их оружие лежит вместе, так и каждый из них будет един со всеми остальными членами военного отряда. Атхак, как предводитель, бросил свой новообретенный нефритовый топор поверх всей кучи, дабы, когда оружие станут разбирать обратно, его топор был поднят первым – точно так же, как сам он шел бы первым в бою. И когда его чудо-оружие – слух о котором уже разнесся по всему селению – коснулось вершины кучи, воины зашлись в затяжном, утробном боевом кличе:

– А-Хоук! А-Хоук! А-Хоук!

Атхак оказался превосходным вождем. Ни разу за все время похода отряд не наткнулся ни на единую живую душу, и ни один бродячий охотник не приметил их с того самого утра, как они покинули родные края, и вплоть до мгновения, когда впереди показались стены селения народа Угдарра. Чтобы добиться этого, требовались величайшая хитрость и безупречный расчет, но разум Атхака вполне соответствовал такой задаче.

Первой вестью о приближении врага, полученной людьми Угдарра в серых рассветных сумерках, стал раскатистый, утробный клич:

– А-Хоук! А-Хоук! А-Хоук!

В незащищенные ворота хлынули воины из отряда Атхака – ведь часом ранее, пока еще царила тьма, двое искусных копьеметателей по приказу вождя подползли вплотную к заставе и позаботились о том, чтобы двое караульных уснули вечным сном.

В ответ раздались яростные вопли:

– Ха-Йак! Ях-Ях!

И из своих хижин, точно рой рассерженных шершней, высыпали люди Угдарра. Сражение, впрочем, не затянулось на весь день. В общей сложности не более сотни или полутора сотен дикарей сошлись в бешеной круговерти дубин, ножей, копий и топоров – в схватке, где пощады не просили и не давали.

Один яростный бой во многом похож на другой, и этот отличался лишь тем, что впервые в жизни Атхак Сильный оказался сбит с ног и повержен на землю. Падающий враг ударил его ножом в икру в тот самый миг, когда другой воин народа Угдарра огрел его дубиной по голове.

Ран Крон, яростно сражавшийся по левую руку от своего исполинского вождя, мгновенно отплатил обидчику: своим пятнадцатидюймовым каменным ножом – единственным оружием молодого бойца – он буквально выпустил врагу кишки. Перешагнув через упавшего Атхака, юноша перехватил обеими руками дубину, вырванную у валящегося замертво противника, и принялся описывать ею круги. Атхак оставался в беспамятстве лишь миг; в следующее мгновение он уже был на ногах, во всю глотку ревел «А-Хук» и еще неистовее разил врагов своим огромным нефритовым топором. Однако между ударами он нашел в себе силы крикнуть Рану Крону:

– Ты больше не неопытный юнец, а воин! Как кончится бой, станешь названым братом Атхака!

Если до этого обещания вождя отрок сражался исступленно, то теперь он уподобился сорвавшемуся с цепи молодому демону. И как следствие, к исходу сечи он истекал кровью из дюжины мелких ран.

А завершилось сражение полным истреблением. Могучий вождь дал твердое обещание Юхору, а как он сам заявлял, лгать Атхак не привык. Всех уцелевших в бою людей Угдарра, раненых и невредимых, приволокли к их собственному богу-дьяволу и размозжили им головы. Пощадили лишь нескольких крепких женщин: их оставили в качестве вьючного скота, чтобы они тащили награбленную добычу на обратном пути. Но даже их ждала неминуемая смерть, едва отряд вернется домой.

От этих женщин, допрошенных Атхаком, удалось узнать, что Юхорова Рыжая Ведьма Угдарра была убита несколько лет назад. Однако она оставила после себя дочь по имени Рыжая Заря…

– Где она?

Никто не знал.

Тогда Атхак схватил одну из женщин и швырнул её прямо в пылающий неподалёку костёр. К тому времени, как вопящая несчастная выползла из пламени, остальные женщины разом вспомнили, что в храме Угдарра есть несколько потайных комнат…

Нашел ее Ран Крон. Какие волшебные слова он произнёс – неведомо, но она выслушала его без страха и вышла из здания, держа юношу за руку. И она не отпустила его ладонь, даже когда он привел ее к Атхаку.

– И кто же из вас двоих пленник? – выкрикнул вождь, бывший в преотличном расположении духа.

Почувствовав дружелюбный настрой Атхака, Ран Крон ухмыльнулся и ответил:

– Я, о Атак!

Вождь с секунду пристально глядел на него, а затем ухмыльнулся в ответ?

– Будь на то моя воля, я бы сказал: «Забирай ее, парень!» Но она обещана старому Юхору. Ему и решать, как с ней поступить.

Юхор Змей услышал приветственный гул, возвещавший возвращение боевого отряда, и улыбнулся своей кривой улыбкой. Когда исполинская фигура Атхака предстала перед ним, старый оружейник спокойно поднял глаза, хотя в глубине души его бушевала буря эмоций. В правой руке Атхак сжимал огромный боевой топор, а левой крепко держал за плечо стройную прекрасную девушку с волосами цвета пылающего рыже-золотого огня.

– Вот топор и плата за него, о Юхор Змей. Атхак держит слово!

– За топор уплачено, и отныне он всецело твой, о Атхак Могучий! На нем нет проклятия. Более того, доколе ты будешь держать его в бою, никто не одолеет тебя. Хочешь взять и девушку тоже, о Атхак? Я не мог бы отдать её в лучшие руки. Стань ты мне сыном – с твоей силой да моей мудростью…

– Нет, Юхор! Топор – вот мое единственное желание. Я бы скорее хотел, чтобы ты отдал ее моему названому брату, Рану Крону. Он жаждет её – и, думаю, пользуется её благосклонностью.

– Отдать её… этому… щенку? Атхак, ты шутишь?

– Щенку?! – взревел вождь. – Я сказал – моему названному брату! Никто храбрее его не уходил на войну из этой деревни. Быстрый ногами, великий сердцем, бесстрашный и смертельно опасный со своим длинным ножом – я собственными глазами видел, как в бою у деревни Угдарра он уложил пятерых. Да ещё и спас жизнь мне – мне, Атхаку Вождю! Да, он ещё молод. Будь у него больше боевой мудрости и лет, я сделал бы его своим вторым после себя. А ты называешь его щенком!

– Дочь, – поспешно заговорил Юхор, уходя от темы, вызвавшей ярость Атхака, – ты плоть от плоти моей. Рассказывала ли тебе мать…

– Я слышала, как он, – она указала на Атхака, – назвал тебя Юхором Змеем. Моя мать, перед тем как ее забили камнями до смерти в селении Угдарра, поведала мне сказание о пленнике, Юхоре Сильном, которого племя забило камнями из-за нее, и которого унесли в глушь, бросив там – жить или умереть, как рассудит Угдарр. Ты ли воистину тот самый Юхор?

Старый калека смог лишь кивнуть – слова покинули его. Девушка была слишком, слишком похожа на прежнюю, старшую Рыжую… Поддавшись порыву, девушка упала подле него на колени, прижала его старую голову к своей молодой груди, поглаживая его редкие седые пряди изящными мягкими руками и тихонько приговаривая над ним… Воины отвернулись по короткому знаку Атхака.

– Сейчас не время добиваться её руки, мой брат, – сказал вождь молодому Ран Крону.

И юноша понимающе кивнул. Он умел ждать.

Рыжая Заря была самой прекрасной девушкой, какую только видело племя, и многие юноши просили ее руки у старого Юхора. Но всем и каждому он давал один и тот же ответ:

– Ее сердце по ее воле всецело принадлежит Рану Крону. Она моя дочь, и пускай поступает так, как ей любо.

И вот в назначенный срок настал день, когда перед лицом всего народа Юхор связал Рыжую Зарю и Рана Крона вместе прочной веревкой, призвав многие ужасные проклятия на голову любого, кто посмеет расторгнуть эти узы. И племя, устроив пиршество, с весельем и шутками отпраздновало свадьбу. Нашлись, правда, и те, кто рассуждал, что раз дева столь прекрасна, а Атхак столь могуч, ей следовало бы стать парой великому вождю, а не молодому воину.

Но когда некоторые, поднабравшись смелости во хмелю, отважились намекнуть об этом самому Атхаку, тот лишь расхохотался во всю глотку. А поскольку он и сам изрядно приложился к крепкому напитку, его внезапно осенила самая дивная мысль.