Я читал, а сам втайне надеялся, что существо навестит меня этой ночью. Я понятия не имел, как с ним бороться. Не стану утверждать, будто я великий герой, но если бы душевному покою Роды угрожал сам дьявол – явись он ко мне с рогами, заострённым хвостом, наточенными когтями, раздвоенными копытами, пылающими глазами, дыша серными испарениями и занеся для удара раскаленные добела вилы, – я все равно дрался бы с ним изо всех сил, уповая на удачу. Но мне очень не хотелось, чтобы меня застали спящим и врасплох. А потому я сидел и читал.

И он явился!

Тот самый огромный, свирепый воин, которого так живоописала Рода. И стоило ему обрести видимость, как я понял: меня ждут крайне неприятные минуты. Абсолютная, неприкрытая злоба на его лице красноречиво свидетельствовала о том, что этому существу совершенно неведомы такие понятия, как пощада, рассудок или хотя бы осторожность.

Он обладал способностью становиться видимым, но не мог издавать звуков. Впрочем, заговори он – я бы все равно ничего не понял, поскольку вряд ли разобрал бы тот нечеловеческий язык, что был его родным племенным наречием. Однако он определенно мог вдалбливать свои мысли прямо мне в мозг, и он делал это. Он – ибо больше не было нужды величать это существо в среднем роде – предельно доходчиво предупредил меня, что эта рыжеволосая женщина принадлежит ему; принадлежала с тех пор, как мир был юн, и будет принадлежать долго после того, как вселенная умрет от старости. И если я хочу остаться цел и невредим, мне лучше никогда больше к ней не приближаться. Каждое свое требование он подчеркивал, размахивая огромной суковатой – и призрачной – дубиной, что сжимал в ручище.

Терпеть не могу, когда мной пытаются помыкать!

И чем сильнее неистовствовал этот чертов дикарь-фантом, тем меньше мне это нравилось. Во мне начал разгораться глухой гнев. Насчет его притязаний на владение Родой у меня имелось собственное мнение. Мне не хватало самонадеянности считать, будто она принадлежит мне, но я был абсолютно уверен, что ему-то она уж точно не принадлежит! А что до его приказов держаться от нее подальше…

Я вскочил, у меня буквально помутилось в глазах от ярости. Все запреты и барьеры, унаследованные от цивилизованных предков, мгновенно испарились. В этот миг я был точно таким же дикарем, как и он! Все мое существо заполнило одно-единственное желание – дотянуться до него руками, да что там, вцепиться зубами; крушить, кромсать, рвать, пинать, кусать, выдавливать глаза и душить, пока он не…

Что-то словно взорвалось у меня внутри черепа; ослепительная вспышка багрового света на миг лишила меня зрения. В ушах стоял рев, будто одновременно столкнулись все четыре ветра земли. Нахлынуло странное, головокружительное ощущение стремительного падения, словно я сорвался в бездонную пустоту космоса…

Я пришел в себя…

Я пришёл в себя в селении, насчитывавшем полсотни с лишним каменных хижин. То были низкие круглые постройки, над крутыми островерхими крышами которых лениво вился дым, уходивший в небо через специальные отверстия. День клонился к вечеру, и длинные тени вытянулись почти строго на восток. Возле хижин прохаживались мужчины и женщины, облаченные в шкуры. Кожа у них была белой, большинство отличалось светлыми волосами и голубыми либо серыми глазами. Женщины по большей части были невысокими, широкоплечими, коренастого сложения; ни одну из них нельзя было назвать откровенно уродливой, но и миловидных среди них не водилось, не говоря уже о каком-либо намеке на истинную красоту. Их лица были слишком грубыми и безучастными, а голоса – слишком резкими, чтобы хоть кто-то из них мог показаться привлекательной.

Мужчины были заметно выше, столь же широки в плечах, а их лица выглядели куда более свирепыми; и все они, даже в относительной безопасности собственного селения, были вооружены: у кого-то за пояс из шкуры был заткнут каменный нож, кто-то сжимал в мускулистой руке короткое копье с каменным наконечником, у других при себе имелись каменные топоры или суковатые дубины. Впрочем, метательного оружия вроде луков со стрелами или пращей я не приметил; не носили воины и щитов.

Я оказался одним из них. Теперь я знал, что зовусь Раном Кроном – юношей-дикарём, зеленым юнцом, которого еще не принимали в круг воинов. Я был еще не испытан в деле, но изнывал от нетерпения, страстно и пылко грезя о том дне, когда смогу встать плечом к плечу с этими суровыми бойцами в водовороте и сумятице битвы, чтобы доказать, что я мужчина.

Потому-то я неустанно упражнялся во всех воинских забавах и искусствах, а в свободное время часами просиживал у жилища старого Юхора Змея – искуснейшего оружейника во всем племени.

Возвращаясь к настоящему времени, в котором я пишу эти строки, я сознаю, как трудно объяснить, откуда мне было ведомо все то, что я только что описал. Все, что я могу сказать: я просто это знал. Та же трудность возникает и в отношении того, что последует далее. Я могу лишь излагать события так, как воспринимал их в ту пору, когда проживал эту фазу своего бытия. Мне были ведомы мои собственные переживания. Но мне были ведомы также и переживания других, в той мере, в какой они переплетались с моими. А потому отныне – по крайней мере, на какое-то время – я вынужден вести повествование в третьем лице вместо первого…

Юхор Змей – старый, сгорбленный, искалеченный и невероятно сморщенный – оторвался от работы: он как раз обтесывал и шлифовал обух боевого топора из зеленого камня. В его единственном зрячем глазу на миг промелькнул лукавый огонек, стоило ему заметить самого могучего воителя племени, проходившего всего в нескольких ярдах от хижины, у порога которой сидел старик.

– Эгей, Атхак, великий воин! Атхак Быстрый! Атхак Сильный! Атхак Грозный! Подойди и взгляни!

Огромный, вечно хмурый вождь резко развернулся и зашагал к хижине оружейника.

– Ну? – прорычал он.

Юхор Змей указал на почти законченное лезвие топора, выточенное из нефрита.

– Что скажешь, о могучий? – спросил старик с гордостью истинного мастера.

Атхак осмотрел его оценивающе, с проницательной дотошностью мастера – коим он, несомненно, и являлся, пусть и был не создателем оружия, а лишь тем, кто пускал его в ход.

– Насади на топорище, – приказал он.

– Еще рано, – возразил Юхор. – Для своих размеров он слишком тяжел. Ни один воин не сможет махать им долго. В затяжной схватке он быстро утомит даже самую сильную руку.

– Вранье, – огрызнулся угрюмый исполин. – Моя рука не устанет, даже если я буду разить им целый день в непрерывном бою!

– Не все мужчины подобны Атхаку, – льстиво заметил старик.

– И то верно, – кивнул Атхак. – Насади его на топорище, и мы поглядим, каков он на вес. Я скоро вернусь. Чтобы всё было готово.

И с этими словами он зашагал прочь.

Юхор Змей лукаво усмехнулся про себя. Дела его шли хорошо, очень даже хорошо. И он осторожно, терпеливо и умело принялся пристраивать и натягивать влажные сыромятные ремни, которые, высыхая, сожмутся и намертво свяжут топорище с лезвием, превращая их в единое целое.

Часа два спустя тень Атхака снова упала на согбенное, усохшее тело старого Юхора. Оружейник поднял глаза с притворным удивлением.

– Топор, – коротко потребовал Атак.

Юхор кивнул в сторону дверного косяка, к которому был прислонен топор. Атхак сомкнул огромный кулак вокруг толстой, прочной дубовой рукояти. Стоило ему поднять оружие, как на его обычно безучастном лице проступила свирепая, довольная ухмылка, а в глазах зажегся алчный огонек, какого ни одна вещь в жизни в нем еще не разжигала.

– Воистину, оружие достойное меня, – пророкотал он. – Какова его цена, о Юхор?

– А сможешь ли ты ее заплатить, о Атхак?

– Какова бы ни была цена, я заплачу её. Этот топор будет моим!

– Твоим – после уплаты, – кивнул калека. – Ни ты, Атхак, ни кто другой из племени не будет владеть этим боевым топором, пока за него не будет уплачено.

– Вот как? – ухмыльнулся Атхак. – Взгляни-ка, Юхор Змей. В моих руках плод твоих трудов. Раз уж цена так велика, что помешает мне, Атхаку Грозному, опробовать его на твоем старом черепе? И тогда ты разом лишишься и топора, и платы, и жизни!

Юхор спокойно посмотрел на него снизу вверх.

– Что помешает, о Атхак Глупец? Только одно! Отбивая каждый осколок от заготовки, я нашептывал заговор – проклятие, что падёт на голову того, кто завладеет этим топором даром. Рази, если хочешь. Юхор стар и искалечен, он не сможет тебе помешать!

Атхак торопливо прислонил топор к стене и опустился на корточки рядом с Юхором.

– Ну что ты, – пророкотал он. – Я же просто пошутил, старик! Назови мне цену, что должен я отдать за этот чудо-топор. Я расшибусь в лепешку, но добуду его честным путём.

– Повесть эта долгая, вождь Атхак, – промолвил Юхор. – И рассказать ее я должен по-своему. Достанет ли у тебя времени и терпения выслушать?

– Да, – буркнул Атхак. – Времени вдоволь, да и терпения хватит, лишь бы все это закончилось тем, что топор станет моим.

– Внемли же!

Юхор устроился поудобнее, заметно расслабившись. До этого самого мгновения он не был до конца уверен, окажется ли Атхак именно тем человеком, на которого старик возлагал надежды, или же придется приманивать какого-нибудь другого могучего воина на наживку в виде этого великолепного боевого топора с нефритовым лезвием. С минуту скрюченный старый калека сидел молча, а затем начал:

– Помнишь ли ты, о Атхак, как в пору твоего детства Юхор был высок, прям и ходил в воинах – в точности как ты сейчас?

– Ты сам был вождём какое-то время, если я правильно помню, – кивнул Атхак.

– Истинно так, о Атхак! А ныне – Юхор Змей, сам видишь. Изломанный, скрюченный, старый и уродливый. Оружейник и… среди прочего, знаток колдовства. Но в те дни, о которых я веду речь, я был молод, силен и не знал покоя. В битву Юхор шел первым; в мирные же дни я не мог сидеть сложа руки, пока бабы работают. Нет, я промышлял крупного зверя и был хитрым охотником. А еще я много странствовал, бывал в чужих племенах и насмотрелся на невиданные чудеса.

Однажды летом направился я далеко на север. И пришел под конец в горную страну. Горы те стояли в снежных венцах, укутанные в леса из сосен, елей и пихт; а озер там было без счета, и все до того благолепные, что глаз не оторвать. Воды в них были настолько чисты, что если глядеть с кручи вниз, они казались черными как смоль. О, дивный то был край, Атхак, да только жила там раса демонов в обличье людей.

Как-то ночью спал я на берегу малого озера, вовсе не ведая, что враги близко, а их зоркие очи уже приметили отблеск моего костра. Очнулся я на рассвете оттого, что двое дюжих воинов подмяли меня под себя! Я, знамо дело, боролся, да какой был в том толк? Вдвоем они навалились, а еще с десяток стояли наготове, кабы нужда возникла. Вот и связали они Юхора и поволокли, скрутив словно дикого зверя, в свое селение.

Сотня каменных домов стояла в том селении. И надежно защищала их высокая каменная стена. Лишь одни ворота прорезали ту стену, да и те были столь узки, что двое мужей с копьями без труда удержали бы их против целого войска.

Приволокли они меня в самое большое строение и швырнули в палату с каменным полом. Только опосля я проведал, что здание то было их храмом, где они с жуткими обрядами поклонялись своему богу-дьяволу.

Целый день и ночь лежал я там, связанный по рукам и ногам; да голодный вдобавок, хоть изнутри меня и распирала лютая злоба. Но, по правде сказать, и страх во мне жил, ибо не ведал я, какой удел мне уготован. Хотя догадывался, конечно, и догадки те мало сулили приятного – мне, по крайней мере.

Когда же на второе утро вошел кто-то, неся еду и питье, я в первый миг порешил, будто сплю или умом помутился и вижу то, чего нет на свете.

Но тут она заговорила…

И для моих очарованных ушей звук ее голоса стал точно пение птиц в золотую весну этого мира. Вид её был подобен сиянию солнца в первый яркий час дня. Была она высока – не приземистая, как наши бабы, – полногрудая, сильная, но при этом стройна телом и изящна руками. Синие были ее глаза – синие, как воды того горного озера, где меня изловили. Щеки ее цвели румянцем, точно дикие розы. Уста ее были алы, будто кровь из свежей раны; и никакой снег, сверкающий в лучах полной луны, не блестел так ярко, как ее крепкие белые зубы. А голова ее была увенчанная густой копной волос, огненно-рыжих, словно пламя от горящего смолистого полена, – и волосы те падали чуть не до самых ее ног.

Позабыты были еда, питье, голод, плен и былые страхи – отныне у меня было лишь одно желание…

Ее, лишь ее я вожделел, и ею я поклялся завладеть – да будь я обречен опосля претерпеть десять лютых пыток, прежде чем смерть прервет мои муки!

Одним мощным рывком я разорвал сыромятные путы, с которыми тщетно бился день и ночь! И она не дрогнула, не выказала и тени страха, когда я поднялся на ноги. В ее синих глазах зажегся огонь, под стать моему собственному пламени! Алые уста улыбнулись одобрительно, и она прижала палец к губам, призывая к молчанию. Поставив наземь сосуды с едой и питьем, она без колебаний шагнула прямо в мои раскрытые объятия.

– О муж великой силы, – прошептала она (ибо язык их племени весьма схож с нашим, и я неплохо понимал ее), – ты пленил мое сердце. Но какой нам от этого прок? Я Рыжая Ведьма Угдарра, Бога-Что-Пожирает-Человеческие-Сердца! Я поклялась девственной служить ему, а тебе, о Сильный Муж, суждено стать его следующей трапезой!

На миг я опешил от страха. Пасть в честном бою – дело одно, но сгинуть беспомощным, принесенным в жертву какому-то богу-дьяволу по имени Угдарр, что пожирает людские сердца… Однако я вовремя обуздал ускользающее мужество.

– Когда и как это случится?

– Через три луны, – печально промолвила она. – Это вершится четырежды в год, и прошлый раз был всего за несколько дней до того, как тебя схватили. Тебя прикуют за одну лодыжку к великому каменному жертвеннику у подножия идола Угдарра. Дозволят выбрать любое оружие по твоему усмотрению: топор, дубину, копье или нож. Три молодых воина, желающих доказать свою доблесть перед лицом всего племени, нападут на тебя поочередно. Они будут вооружены точно таким же оружием, какое выберешь ты, но их лодыжки останутся свободны! Если ты ранишь кого-то так, что он рухнет на землю, его сердце тут же исторгнут из груди и бросят деревенским псам как пищу, недостойную Угдарра. Но даже если ты одолеешь и убьешь всех троих, ты все равно обречен. У тебя есть лишь одно преимущество: они могут уязвлять тебя до тех пор, пока ты не сможешь стоять, но лишить тебя жизни они не смеют. Чтобы жертва была угодна Угдарру, твое сердце должно быть вырвано из еще живой груди, пока ты еще дышишь, пусть даже едва-едва. А после… племя пожрет твою плоть!