– Юхор! – проревел он. – В твоих руках власть связывать узы брака там, где дело касается твоих собственных отпрысков. Ты сочетал Ран Крона с Рыжей Зарёй. А теперь поспеши и свяжи меня с другим твоим ребёнком!

– Моим… другим… ребёнком? – Юхор уставился на него в изумлении. – Нет, о Атхак! У меня нет детей, кроме Рыжей Зари.

В ответ Атхак высоко поднял свой нефритовый боевой топор.

– Вот, – проревел он так, чтобы слышали все. – Ребёнок, которого ты создал. Свяжи меня с ним узами брака, ибо я люблю его больше, чем когда‑либо мог бы любить женщину из плоти и крови.

Эта мрачная причуда захватила воображение людей, и они стали требовать проведения церемонии. Юхор, зная нрав Атхака и видя, что тот находится в той степени опьянения, когда доброе расположение духа внезапно сменяется яростью, если ему начать перечить, взял свежую верёвку и совершил обряд, произнеся все положенные слова и проклятия.

И снова Атхак высоко вскинул оружие над головой.

– Жена Атхака! – взревел он. – А-Хоук! А-Хоук! А-Хоук!

Заразившись его пылом, воины ответили диким хором:

– А-Хоук! А-Хоук! А-Хоук!

И лишь одна старая карга – родная сестра матери Атхака, умершей, произведя на свет младенца-мальчика, – сидела и угрюмо косилась на пирующих, пока все остальные веселились. Она жила в хижине Атхака и стряпала ему еду. Старея и становясь всё ленивее, она уже давно подбивала великана-вождя ввести в дом молодую жену. Во все время пиршества старуха помалкивала о том, что было у нее на уме, но на следующее утро, прекрасно зная, что голова Атхака трещит и готова расколоться надвое, она спросила со скрытым в голосе ядом:

– Добра ли была к тебе ночью твоя каменная невеста, о Атхак, и сладки ли были ее ласки? – а затем, заметив его свирепый взгляд, злобно закудахтала: – Сына она тебе никогда не родит, чтоб тот мог похвастаться, будто Атхак Могучий был его отцом. Стряпать она не умеет. Раны наносить она горазда, а вот врачевать их припарками из целебных листьев ей не под силу… Уж лучше бы ты взял другого ребёнка Юхора… – и с этими словами, увернувшись от деревянной чурки, которую швырнул в нее разъяренный вождь, она выскочила из хижины, продолжая злобно хихикать.

С тех пор она не упускала случая попрекнуть Атхака за его глупость в «выборе не того ребёнка Юхора», пока со временем её злобные намёки и выпады не принесли свои плоды. Ей помогало то, что с тех пор, как Ран Крон впервые вкусил войны, она пришлась ему настолько по вкусу, что он ещё дважды отправлялся в походы с небольшими отрядами молодых и честолюбивых воинов – и в обоих случаях с лёгкостью доказывал, что он первый среди них. И старуха намекала Атхаку, что его авторитет вождя серьёзно угрожает этот молодой выскочка – так она называла юношу.

Настал день, когда Атхак начал прислушиваться к её ядовитым насмешкам и принимать их всерьёз. С тех пор при каждой встрече он начал бросать на Рыжую Зарю многозначительные взгляды. Еще хуже было, когда в одну из своих попоек он попытался затащить ее в свою хижину против ее воли.

Крики его юной жены достигли ушей Рана Крона, который как раз сидел и беседовал с группой других молодых воинов. По-кошачьи стремительным броском он ринулся на несостоявшегося насильника. Его длинный кремнёвый нож молниеносно ударил дважды… трижды, каждый раз пуская кровь и исторгая из Атхака вопль боли.

Совершенно забыв о кровном братстве и охваченный двойной жаждой – завладеть женой Ран Крона и самой жизнью Ран Крона, – Атхак выпустил из рук кричащую и вырывающуюся Рыжую Зарю и выхватил из-за пояса свой огромный нефритовый топор. Увидев это, Ран Крон отскочил назад, вырвал копьё из рук одного из зрителей и тотчас ткнул им прямо в лицо гигантскому вождю.

Какое-то время исход боя оставался неясным. Каким бы могучим ни был Атхак, рассвирепевший до того, что с его губ срывались хлопья пены, Ран Крон заставлял его попотеть. Он уворачивался, отпрыгивал, отбивал удары и ускользал от свирепых взмахов огромного сверкающего топора. То и дело юноша совершал выпады копьем, всякий раз пуская вождю кровь, хотя ни один удар не был достаточно глубок, чтобы достичь жизненно важного места и завершить схватку.

Но, несмотря на все усилия, более лёгкий воин шаг за шагом отступал назад, пока среди зрителей внезапно не поднялся крик – для одних торжествующий, для других предостерегающий, смотря на чьей стороне были их симпатии. С ощущением, что конец близок, Ран Крон понял, что достиг берега реки и что за его спиной лежит пятидесятифутовый обрыв, отделявший его от бурных, мутных вод разлившейся реки. В полном отчаянии он метнул свое копье прямо в лицо своему гигантскому противнику.

Атхак заметил летящее копье, но оно приближалось слишком быстро, чтобы успеть уклониться. Он вскинул обе руки, закрывая лицо. Каменный наконечник глубоко вонзился ему в правое предплечье, и брызнувшая кровь ярко-алым пятном окрасила костяную рукоять боевого топора.

В отчаянии Ран Крон выхватил свой длинный каменный нож, готовясь продать жизнь как можно дороже. Атхак взревел от ярости и шагнул вперёд. Огромный топор взметнулся над его растрёпанной головой и обрушился вниз по смертоносной дуге. Ран Крон, собрав последние, быстро угасающие силы, снова увернулся, резко отклонив торс назад. Но руки Атхака были слишком сильно испачканы кровью, лившейся из раны на предплечье. Костяное топорище проскользнуло в его ладони. Вылетев из пальцев, топор задел Ран Крона по виску и оглушил его. Молодой воин, потеряв равновесие, полетел через край невысокого обрыва; и с глухим двойным всплеском Ран Крон и огромный нефритовый топор, ставший причиной его гибели, исчезли под поверхностью вздувшейся реки…

Каким образом я, Рэндалл Крон, знаю всё то, что произошло после падения Ран Крона в реку, – объяснить не могу, ибо сам этого не понимаю. Но знаю – несомненно.

Атхак повалился на землю, тяжело дыша после финального чудовищного усилия. Рыжая Заря бросилась бы в реку, чтобы соединиться там со своим мужем, Раном Кроном, но ее схватили и удержали те, кто искал случая снискать расположения Атхака.

Юхор Змей, ковыляя, подошел ближе, встал перед Атхаком и потряс своим узловатым старческим кулаком прямо перед лицом гиганта. Старик буквально трясся от пожиравшей его ярости. Он дважды открывал рот и дважды закрывал его снова, прежде чем сумел подобрать слова, чтобы высказать всё, что кипело у него внутри.

– Ради этого ли, безумец, я создал для тебя тот магический топор? Разве не по твоему собственному желанию я обвенчал тебя с ним? Разве не призвал я множество страшных проклятий на голову всякого, кто посмеет разлучить вас, соединённых браком? И вот теперь – именно твои собственные руки швырнули магический топор в глубокую‑глубокую реку!

– Ныне же я, Юхор Змей, пророчествую тебе, о Атхак Безумец! Отныне и до конца дней твоих на сей земле будешь ты проклят. Зло будет ходить за тобой по пятам, а когда ты издохнешь, то будешь блуждать в кромешной тьме до тех самых пор, пока волшебный топор, который ты сам нарёк «Женой Атхака», вновь не вернется в твои объятия! Атхак Проклятый, я, Юхор, изрек приговор тебе!

Атхак, шатаясь, поднялся на ноги и тяжело опустил огромную ладонь на плечо старика.

– Да, – прорычал он, – ты изрек… приговор себе, Юхор Змей!

Он толкнул старого калеку, и тот, издав единственный хриплый вскрик, исчез за краем обрыва, в пасти всепожирающей реки…

Кто-то мог бы сказать, будто я просто видел сон, или находился в состоянии транса, покинув телесную оболочку и путешествуя в астральном плане, – однако ни одна из этих гипотез не способна полностью объяснить все факты.

Потому что, вернувшись к своей личности человека двадцатого века, я обнаружил, что отсутствовал весьма значительное время – причем целиком, вместе с телом! На следующее утро после того, как меня навестил призрак Атхака, мою комнату обнаружили пустой, а постель – нетронутой.

Затем, столь же необъяснимо, как и исчез, я появился снова. И мне стоило немалых трудов объяснить случившееся тем, кто особо интересовался моим отсутствием, – деловым партнерам и прочим лицам. Разумеется, прежде всего я поспешил к Роде, и именно от неё получил полное подтверждение пережитому мною. Ибо она тоже «исчезла» из своего обычного мира и так же внезапно вернулась обратно. Мне не пришлось ничего ей объяснять. Она знала! Она прошла через те же самые злоключения, что и я. Иными словами, она внезапно пробудилась от глубокого сна и обнаружила себя Рыжей Зарей, юной ведьмой из племени Угдарра! Она даже сумела поведать мне ту часть истории, которой я не знал, и описать, что произошло после того, как Атхак сбросил старого Юхора с обрыва. Впрочем, рассказала она не так уж и много.

Атхак уволок ее в свою хижину, где она, вполне естественно, ожидала наихудшей участи, какая только может постичь женщину. В припадке ужаса она попыталась заколоть себя, но Атхак помешал этому, ударив её кулаком в лицо, едва она схватилась за нож.

Однако он нанёс слишком сильный удар и тем самым сам лишил себя женщины, которую столь яростно вожделел, что ради обладания ею убил собственного названого брата. Она помнила страшный удар его кулака, пришедшийся в челюсть. Разумеется, за этим последовал недолгий обморок, а когда сознание вернулось к ней, она снова была Родой Дэй, находилась в своей собственной комнате, и над ней склонялась мать, довольно раздражённо вопрошая:

– Рода, где, скажи на милость, ты была последние несколько дней и почему ты ушла, ничего мне не сказав?

Что же касается того, что случилось с Атхаком, мы оба этого не знали, но легко могли себе представить – ведь мы знали его слишком хорошо, и не с лучшей стороны. По словам Роды:

– Наверное, всё шло у него всё хуже и хуже, как и предсказал Юхор, пока кто-нибудь наконец не оказал миру услугу, избавив его от этого чудовища; и с тех пор он, говоря словами самого Юхора, «блуждает в кромешной тьме». Но каким-то образом он – или, скорее, его дух – сумел найти меня и теперь, похоже, намерен отстаивать своё мнимое право собственности на меня. Вероятно, он даже не понимает, что давно мёртв и больше не имеет тела, в котором мог бы действовать.

В этом она глубоко заблуждалась. Позже мы узнали, что Атхак прекрасно понимал, что лишен тела. Он просто ждал удобного случая завладеть новым, чтобы продолжить своё древнее дьявольское дело именно с того места, на котором был вынужден остановиться, – после того как слишком сильно ударил Рыжую Зарю и тем самым сам лишил себя возможности обладать ею.

По всей видимости, проклятие старого Юхора возымело действие, и Атхак воистину блуждал в кромешной тьме вместо того, чтобы вернуться на землю путем нового рождения, как это сделали мы вдвоём. Но чем больше мы размышляли, тем более запутанными и сложными становились эти загадки; так что в конце концов мы оставили всякие домыслы и вместо этого избрали политику настороженного ожидания.

Тем временем, поддавшись моим уговорам, Рода наконец уступила, и мы поженились. На какое-то короткое время нам удавалось дурачить дикого призрака. Отправившись в свадебное путешествие, мы держались людных городов, прекрасно зная, что наше уединение пуще всего порадовало бы мстительного духа, который столь сильно нас ненавидел. В современных отелях и посреди толпы людей он оказывался не в своей тарелке.

Однако в нашем будничном мире медовый месяц рано или поздно заканчивается, а погоня за долларами – занятие весьма необходимое, если хочешь и дальше радоваться благам современной жизни.

Поэтому мы с сожалением вернулись домой – разумеется, не к родителям Роды, а в наше собственное уютное гнездышко.

И Атхак объявился в первую же ночь, что мы там провели!

Когда он осознал положение дел, его ярость была поистине ужасна. Его тщетные попытки нанести кому-то из нас или нам обоим телесные увечья, не будь они столь пугающими, показались бы комичными. Больше половины ночи он творил свои бесчинства. Тушить свет не было никакого смысла, поэтому я оставил его гореть. Рода была настолько потрясена, что я всерьёз опасался, как бы это не нанесло непоправимый удар ее нервной системе.

Я тоже был охвачен гневом – но не тем обычным раздражением, что знакомо каждому человеку. Нет, это была та самая дикая, первобытная ярость, которую я уже испытал однажды. Ещё немного – и я снова превратился бы в Ран Крона, молодого воина-дикаря… Но Рода почуяла перемену, происходящую во мне, и принялась столь горячо умолять меня сдержаться, что каким-то чудом ради нее мне удалось подавить в себе ярость. И все же я бы не справился, если бы она не прошептала:

– Рэндалл, любимый… ради меня, будь осторожен! Разве ты не видишь, что стремительно впадаешь в то самое состояние, которое как раз и нужно ему? Ты станешь доступен для него – он сможет снова перенести нас в тот мир, на тот уровень существования, где сам обладает силой и может действовать свободно…

Даже тогда это было чертовски трудной задачей, но я справился. Затем мне пришла в голову мысль, которую я счел весьма удачной, и я тотчас претворил ее в жизнь; и это воистину подарило нам небольшую передышку от ярости Атхака, пусть и на короткое время. Я намеренно и крепко поцеловал Роду, а затем торжествующе ухмыльнулся беснующемуся дикому призраку; на секунду мне даже показалось, что Атхак Грозный сейчас разлетится на осколки от той адской бури гнева и ревнивой ненависти, которую пробудил в нем этот простой поступок. Однако затем он нахмурился, отступил назад, словно слившись с самой стеной, и остался там, угрюмо взирая на нас. В конце концов мы заснули, предоставив ему дуться сколько душе угодно.

Но на следующую ночь он вернулся, и злобы в нем было вдвое больше прежнего. И так продолжалось еще много ночей подряд.

Тогда мне пришла в голову ещё одна блестящая идея… по крайней мере, она казалась блестящей – до тех пор, пока…

Стояло лето, ночи выдались теплыми, и мы решили спать в саду, в беседке, увитой розами. В первую ночь не было ровно никаких признаков присутствия Атхака. Но на вторую ночь Рода разбудила меня от крепкого сна испуганным восклицанием: