Ничтцин Дайлхис. Рыжая ведьма

© Nictzin Dyalhis. The Red Witch, "Weird Tales", April 1932

Существуют ли прошлое, настоящее и будущее сами по себе, или в действительности всё это – лишь разные грани одного и того же вечного «Сейчас»?

Разве наша жизнь, смерть и промежутки между ними – не всего лишь иллюзия? И остаёмся ли мы теми же существами, способными – пусть и не осознавая этого – переживать два или более состояний сознания личной идентичности? Я имею в виду: при определённых исключительных обстоятельствах?

Порой пережитое мною недавно ужасающее событие заставляет меня склониться именно к этой гипотезе. Ибо как иначе объяснить события, в которых мне довелось сыграть столь странную роль – вместе с той, кто мне дороже всего во Вселенной?

Кто я – Рэндалл Кроун, ученый, работающий в почтенном публичном музее, или Ран Крон, юный воин свирепого племени из незапамятных времен ледникового периода? Моя жена Рода – утонченная, высококультурная Рода Дэй – дитя нашего просвещенного двадцатого века, или же она Рыжая Заря, огненноволосая дочь рыжей ведьмы-жрицы из племени облаченных в шкуры каннибалов, что поклонялись дьяволу в ту очень далекую ледниковую эпоху?

Что здесь истина, а что ложь? По каким причудливым законам живем мы, смертные, не способные заглянуть ни вперед, ни назад, и сознающие лишь тесное, ограниченное «Сейчас»?

У меня мутится разум, когда я пытаюсь разгадать эту тайну – и ради чего? Недаром великий поэт сказал:

Впервые я увидел ее в музее, где нес дежурство. И как бы я ни гордился своей репутацией трезвомыслящего ученого, должен признать: сердце мое пропустило удар, и я сразу понял, что передо мной та единственная женщина, которую смогу полюбить по-настоящему. Впрочем, «любовь» – слишком блеклое слово для того, что я испытал. Да, я говорю «любовь», и вкладываю в это слово его истинный смысл. В том святом чувстве, что овладело мною, не было ни единой искры страсти, ни тени плотского желания. Была ли она красива? Да, она казалась мне самой великолепной, ослепительной женщиной на земле – так я считаю и сейчас, и буду считать даже тогда, когда морщины, седина и немощь заставят других пренебрежительно бросить ей вслед: «Старая карга», – если этому дню вообще суждено настать.

Ибо душа воззвала к душе, и мы двое поняли, что принадлежим друг другу. И пусть над нами нависал ужасающий призрак безжалостного дикого вождя, Атхака Грозного, мы сумели преодолеть эту угрозу, отныне он лишен власти отравлять нам жизнь и разрушать нашу любовь и счастье своей древней, как сам мир, ненавистью.

И все же, пока эта власть оставалась при нем, он пользовался ею сполна, с избытком – в чем моя возлюбленная убеждалась с самого раннего детства и вплоть до нашей женитьбы, и в чем я сам получил возможность удостовериться уже после свадьбы. К счастью, благодаря некой благодетельной силе, последнее нападение Атхака обернулось против него самого и погубило его. Впрочем, я, кажется, забегаю вперед, а мне следует излагать свои воспоминания в более строгом порядке.

Как я уже говорил, я полюбил Роду Дэй с первого взгляда, а позже услышал от нее самой, что ее чувства ко мне были точно такими же. В то время ни один из нас не понимал почему, но в конце концов мы все узнали. И все же, когда я попросил ее стать моей женой, она разрыдалась и, всхлипывая, произнесла:

– О, Рэндалл, если бы только я могла сказать «да»… но… но я… я не смею!

– Разве ты меня не любишь?

– Больше жизни…

– Тогда почему? Должна же быть какая-то причина?

– О, Рэндалл, причина ужасна…

– Расскажи мне, – принялся настаивать я.

Но прошёл почти целый час, прежде чем мне удалось её уговорить. Я держал её в объятиях; голова с венцом рыже-золотых волос покоилась у меня на плече, мягкая щека прижималась к моей; и лишь тогда она наконец, задыхаясь, прерывистыми фразами поведала мне о своих страхах.

Я не стану пытаться передать её слова в точности – это попросту невозможно. Мы оба были во власти одного из величайших чувств в жизни, или, если быть точным, целой бури эмоций; и я не думаю, что в такие моменты память вряд ли способна воспроизвести всё дословно. Но суть дела заключалась в следующем:

С самого детства она осознавала, что где бы она ни находилась и чем бы ни занималась, рядом с ней неизменно пребывал кто-то еще – невидимый, но пугающе реальный. Это было ужасное существо, внушавшее ей отвращение и трепет, хотя, казалось, и не угрожавшее её благополучию или жизни. Скорее, оно упивалось ею с каким-то собственническим торжеством, и это посягательство казалось Роде невыразимо кошмарным.

Порой это Присутствие проявляло вполне осязаемую силу, защищая ее. К примеру, когда ей было одиннадцать лет, она пережила потрясение, столкнувшись со свирепым, злым псом. Он рычал, угрожающе оскалив клыки. Она понимала – и в этом не могло быть сомнений, – что еще секунда, и зверь прыгнет. Рода стояла, парализованная ужасом, не в силах даже позвать на помощь.

Вдруг она ощутила, как мимо нее пронесся яростный вихрь бешеного гнева, обрушившийся на собаку, – и, как ни невероятно это звучит, пес замертво рухнул на землю! При этом на его теле не осталось никаких следов насилия. Очевидно, животное погибло от разрыва сердца, в приступе дикого ужаса. Но даже после этого случая она ещё долго не понимала, чем именно было то Присутствие.

По мере взросления она всё чаще замечала, что та же самая сила неустанно оберегает её – порой даже слишком рьяно. Она была чересчур ревнива и способна испускать волны такой злобной враждебности, что Рода оказалась почти полностью лишена тех друзей, что обычно есть у молодых девушек.

Когда же она расцвела, войдя в пору ранней юности, ее красота стала привлекать юношей. Не было недостатка в тех, кто искал ее расположения и пытался ухаживать, – но никто не выдерживал долго. Без сомнения, ту атмосферу враждебности, что окутывала ее словно невидимый саван, они приписывали ей самой. Они считали ее характер неприятным, если не сказать отталкивающим, вместо того чтобы понять: эта чуждая сила исходит извне и уж точно не имеет ничего общего с желаниями самой Роды.

Примерно тогда же она осознала, что собственнический пыл Присутствия разгорелся с еще большей силой; хуже того, она раз за разом ощущала его близость даже в святая святых – в собственной спальне. И все же до того самого дня, когда мы открылись друг другу в чувствах, она ни разу не видела этого существа – кем бы оно ни было. Но в ту ночь, уже улегшись в постель, она проснулась от отвратительного чувства: в комнате кто-то есть. Проснулась – и увидела два глаза, пристально смотревших на нее сверху вниз. Глаза, пылавшие яростью; глаза, проступавшие сквозь смутное, туманное марево, которое то ли походило, то ли нет на человеческое лицо.

Разумеется, она испугалась. Любой испугался бы в подобных обстоятельствах. Она была настолько напугана, что, как ни старалась позвать на помощь и разбудить домочадцев, не могла издать звука громче стона, едва слышного даже ей самой. Она не могла пошевелить ни единым мускулом – могла лишь неподвижно лежать в агонии страха, дико глядя в сверкающие огненные шары, висевшие меньше чем в ярде от её лица.

Как ни странно, призрак довольствовался тем, что смотрел на неё, словно пытаясь навсегда запечатлеть в её сознании некую мысль. Единственное, что ей удалось уловить: она каким-то образом прогневала это существо, хотя как и почему – Рода понять не могла.

Однако чем чаще мы встречались, чем сильнее наши мысли и сердца заполнялись друг другом, тем яростнее становился нечестивый гость, являвшийся теперь каждую ночь. По мере того как рос его гнев, призраку становилось все легче обретать плотность, и его черты становились отчетливее. После таких визитов Рода чувствовала себя так, словно ее избили дубинкой, которой орудовала чья-то сильная рука.

И всякий раз существо пыталось внушить ей некий совершенно определённый приказ, внедрить свою волю в её сознание, – но всякий раз терпело неудачу. И все же с каждым разом оно становилось все более осязаемым, пока наконец она не разглядела в нем огромного мужчину – длиннорукого, ширококостного, скорее светловолосого, нежели брюнета. Он был облачен в шкуры, в руках держал массивную суковатую дубину, а за узкий кожаный ремешок, обвязанный вокруг пояса, был заткнут большой нож с каменным лезвием.

– Он… он… выглядел таким… свирепым, – вздрогнув, пролепетала она.

Я смотрел вниз, в её прекрасное лицо, орошённое слезами, и мысли мои смешались в странный клубок изумления и страха. Эти дивные голубые глаза смотрели прямо в мои, словно читая невысказанные мной мысли.

– Рэндалл, любимый, – произнесла она серьезно, усилием воли обуздывая чувства. – Я знаю, всё это звучит как сущее безумие. Но, пожалуйста, не думай, будто твоя Рода сошла с ума. Это не так! Я слишком хорошо знаю, какой кошмар меня терзает с тех самых пор, как себя помню.

Устыдившись своего минутного подозрения, я поспешил загладить вину единственным доступным мне способом.

– Если ты сошла с ума, значит, и я сойду вместе с тобой, – твердо заявил я. – Как скоро ты выйдешь за меня? Ты любишь меня, а я люблю тебя. И если так, то к кому еще, как не ко мне, тебе обращаться за сочувствием, пониманием и защитой – по крайней мере, в той мере, в какой это в моих силах? Да и на что вообще годен муж, Рода, если он не способен встать между своей женщиной и всем миром – или даже силами ада, раз уж на то пошло, когда ей нужна помощь? Стоит нам пожениться, и мы сможем быть вместе именно в те часы, когда опасность для тебя сильнее всего. Не знаю, что именно я смогу предпринять и смогу ли вообще, но ручаюсь: чего бы ни добивался этот облаченный в шкуры исполин, но ему придется иметь дело со мной, прежде чем он попробует причинить тебе вред. Я хочу, чтобы ты была моей, а ты нуждаешься во мне, и это возвращает нас к прежнему вопросу – как скоро мы поженимся?

– Рэндалл! Рэндалл! Перестань уговаривать меня, иначе я совсем потеряю голову! Я не могу… не позволяю тебе ввязываться в это…

– Попробуй меня удержи, – бросил я с вызовом; всё моё существо пылало любовью, состраданием и жалостью к ней.

И внезапно меня охватила непоколебимая уверенность: я уже втянут во все это – в точности так же, как и она. Более того, я почувствовал, что был связан с этим всегда, просто до нынешнего мига не осознавал этого факта. В одно-единственное мгновение я понял, что моя судьба и судьба Роды – это одно целое. И какая бы сущность ни грозила ей, она точно так же угрожает и мне, и будет угрожать всегда, пока я каким-то неведомым мне пока способом не положу конец ее нечестивым козням. Я поведал ей о своем внезапном озарении, и когда закончил, увидел, как выражение страха, не покидавшее её глаз, сменилось безмолвным, почти благоговейным восхищением.

– Рэндалл, – ее голос дрожал от той безграничной любви, которую добродетельная женщина носит в своей душе и не может выразить простыми словами, – ты готов бросить вызов этому жуткому существу? Готов рискнуть жизнью, а может, и самой душой… ради меня?

– Рискнуть жизнью, а может, душой ради тебя, Рода? Моя любовь была бы до смешного слабой, если бы я колебался, решаясь на это. Я абсолютно точно сделаю это, если потребуется. Отныне твои беды – мои беды, и точка! А теперь давай прекратим эти пререкания и поговорим серьезно. Я уже звал тебя замуж, а теперь скажу по-другому: мы двое поженимся прямо сейчас, немедленно, сегодня же! Понимаешь? И твое мнение тут вообще не учитывается. Отныне я Хозяин – с большой буквы «Х»! Ну, как тебе такое?

– Ох, я… я сдаюсь, – пролепетала она. – Только тебе все равно придется подождать хотя бы неделю. Мы просто обязаны хоть немного соблюсти приличия и предупредить кое-кого из близких, иначе сплетен и косых взглядов не избежать.

Я был слишком счастлив, чтобы спорить. В конце концов, сегодня или неделей позже – невелика разница. Это чудовище до сих пор не убило ее, хотя времени у него было предостаточно, будь на то его воля. Поэтому я согласился на ее условия, но с одной оговоркой:

– Если этот твой «Как-его-там» снова заявится к тебе в спальню, назови ему мое имя и адрес. Постарайся вдолбить это в его голову, а потом вели ему для разнообразия попробовать досаждать мне, чтобы ты могла наконец отдохнуть. Что-то мне подсказывает, что я-то с ним слажу…

В ту ночь кое-что действительно произошло!

Позже Рода рассказала мне, через что ей пришлось пройти. Переживание было пренеприятным, очень, но, к счастью, недолгим; и в каком-то смысле оно послужило лишь прелюдией к тому, что испытал я сам немногим позже.

Едва она легла в постель, как существо материализовалось снова, причем казалось еще более осязаемым, чем когда-либо прежде. Оно не пыталось причинить Роде физический вред, но было, очевидно, в запредельной, дикой ярости. Призрак разве что не выл в голос: он безмолвно неистовствовал, метался по комнате, скрежетал зубами в исступлении, угрожающе хмурился и корчил страшные гримасы. Он потрясал огромным кулаком у самого ее лица, вытягивал огромные ручищи, изображая, как душит ее, и всем своим гневным видом ясно давал понять, что она исчерпала последние капли его терпения. Но главное – он заставил ее почувствовать свою ревность! И это подсказало Роде, как действовать. Ее мужество заслуживает истинного восхищения: она встретила отвратительное видение презрительной улыбкой, мысленно посмеялась над ним и выдохнула едва слышным шепотом:

– Если ты так ревнуешь к Рэндаллу Кроуну, почему бы тебе не пойти и не попробовать запугать его? Зачем ты, как трус, вечно изводишь меня?

Чтобы довести дело до конца, она сосредоточила всю свою волю, силясь как можно отчетливее вообразить меня и мое жилище, дабы чудовище смогло перехватить эти мысленные образы. И вскоре ей это удалось: на свирепом лице призрака промелькнуло понимание, смешанное с ненавистью, и секунду спустя видение растаяло.