Глава 27



Торин

Я шел следом за Иден, увязая по икры в снегу, морозный воздух обжигал разгоряченные легкие.

— Ты же поскользнешься и упадешь!

Но моя пара не слушала.

Она высоко поднимала ноги, снег лип к подолу ее длинного зимнего платья, и этот белый порох с яростью прессовался под каждым ее шагом. Что-то привело ее в бешенство, какого я не видел уже давно, а может, и никогда прежде.

Я вошел за ней в дом и молча наблюдал, как она укладывает нашего сына в гравитационные качели. Малыш уже проявлял признаки беспокойства: его головка дергалась резкими, прерывистыми движениями, будто и он почувствовал, как изменилась атмосфера. Воздух в комнате так и искрил от недосказанности, но Иден понадобилось лишь несколько секунд, чтобы дать словам волю.

— Это правда? — спросила она, и лицо ее исказилось в гримасе, точь-в-точь как в тот день, когда она узнала о смерти отца. — Ты действительно придешь и заберешь у меня Габриэля, когда ему исполнится четыре? И того ребенка, которого я ношу сейчас, через год после него?

— Зачем ты спрашиваешь? Ты давно знаешь о стратах. — Я вскинул руки и в недоумении покачал головой. — Их призовут, как и всех детей до них.

— И когда я увижу их снова?

Я выпрямился.

— Когда они полностью созреют и завершат обучение.

— Боже, скажи мне, что это неправда. — Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. — А как же человеческие мальчики? Гибриды?

— Все до единого. А скоро за ними последуют и девочки.

— Скажи, что ты скрывал это от меня намеренно.

Я прищурился.

— С чего бы мне скрывать это намеренно? С нашей первой встречи я был с тобой предельно честен.

Я видел, как та кроха привязанности, что зародилась в ней ко мне, гниет прямо на глазах.

— Лучше бы ты был лжецом, — бросила она.

— О чем ты?

Она закрыла глаза.

— О том, что я предпочла бы быть с лжецом, чем с мужчиной, у которого нет ни сердца, ни совести, ни понятия о семье.

Иден резко прижала ладони ко рту. Вместо того чтобы закричать, она будто втянула крик в себя, и карие глаза темнели с каждой секундой, пока она сверлила меня взглядом.

— Ты… — это было все, что она сказала, стремительно сокращая расстояние между нами. Она изо всех сил толкнула меня в грудь, заставив пошатнуться. — Ты обещал, что я смогу растить нашего ребенка!

Ее кулаки забарабанили по моей груди — тук… тук… тук… — и каждый удар сопровождался звуком, средним между стоном и криком. В голове воцарился хаос, я перехватил ее запястья, понимая, что она причиняет больше боли себе, чем мне.

— Прекрати! — прорычал я. — Немедленно прекрати эту чепуху. Мы будем растить этого ребенка вместе, как растим сейчас Габриэля.

— И как долго, а? Как долго я смогу быть матерью, пока твой вид не придет и не отберет их у меня?

— Мой вид? — По спине пробежал холодок. — Больше нет «твоего» или «моего» вида, Иден. Есть только мы.

Стоило мне отпустить ее запястья, чтобы взять за подбородок, как ее пальцы вцепились в ткань моей формы, и она просто осела на пол.

— Как ты можешь так жить? Торин, это же дети.

— Клянусь Тремя Солнцами… — Я смотрел сверху вниз на свою пару, рухнувшую к моим ногам. — Ты ведешь себя так, будто мы их истязаем. Наши дети вступят в свои страты и станут лучшими воинами или целителями во Вселенной. Почему ты вечно все усложняешь?

— Значит, мы просто замена для экзочрев и дроидов! — Даже будучи лишь тенью самой себя, она сорвалась на едкий крик. — Зачем продолжать это безумие, если теперь есть семьи, готовые их воспитывать?

— Такова традиция.

— Традиция?

Она начала биться лбом о мои голени, словно помешанная, и по моим венам ударила горячая ярость.

— Ты хочешь сказать, что так было и тогда, когда у вас еще были женщины? Ты серьезно думаешь, что я в это поверю? Какая мать в здравом уме на такое пойдет?

— Возможно, это молодая традиция, но все же традиция. Именно она сделала нас империей, охватывающей галактики, которые тебе и во сне не снились.

— Срать я хотела на твои галактики! Мне важна моя семья.

— А мне нет?

Я схватил ее за плечи и рывком поднял на ноги. Она качалась в моих руках, будто в позвоночнике не осталось сил держать тело.

— Чего ты от меня хочешь? Я дал тебе все, о чем ты просила. Все! Ты хотела свободы — ты ее получила. Ты хотела ребенка-ветусианца — я дал его тебе. Я исполняю любое твое желание, но тебе все мало.

Пощечина обожгла щеку быстрее, чем я успел уклониться.

— Ты дал мне свободу выставлять себя дурой. Дал свободу верить в то, что я делаю что-то важное, в то время как я лишь принесу горе всем вокруг. Весь мир смотрел, как я рассуждаю о семье и любви, когда на деле мы предлагаем им лишь четырехлетнюю иллюзию.

Она отшатнулась от меня и привалилась к каменной столешнице, рыдания эхом разлетались от холодной поверхности, к которой она прижималась лицом.

— Думаешь, твоя мать отдала бы тебя, будь она рядом?

Я сорвался на крик:

— У меня не было матери!

— Но если бы была! — Она вскинула голову, глаза метали молнии. — Может, она не носила тебя в утробе. Не рожала. Возможно, она даже не знала о твоем существовании. Но если бы она была, Торин… хоть на секунду представь! Если бы она была рядом, неужели ты думаешь, она бы этого хотела?

Я повторил, стиснув зубы:

— У. Меня. Не. Было. Матери.

— Я так старалась, чтобы у нас все получилось, Торин, — ее голос сорвался, она захлебывалась слезами. — Пыталась принять эту новую жизнь с тобой. Даже полюбила ее. Но все это ложь.

— Значит, теперь я лжец?

Стоило мне сделать шаг к ней, как она попятилась вдоль столешницы, заставив меня замереть.

— Я сдержал каждое слово, данное тебе, и делал это с радостью. Что тебе еще нужно от меня, земная женщина?

— Я хочу, чтобы ты поступал правильно не потому, что я так сказала! — Это был пронзительный вопль, и следом мимо моего уха пролетела кружка и разбилась о стену кладовой. — Я хочу, чтобы моя планета была чем-то большим, чем бордель для ветусианцев! Хочу, чтобы ты вел себя как отец! И я не хочу быть твоей гребаной племенной кобылой!

— Ты знаешь, что никогда не была для меня ей.

Вторая кружка угодила мне прямо в висок. Боль обожгла череп, а посуда разлетелась на десятки бело-голубых осколков.

— До этого самого момента!

В качелях рядом раздался долгий, надрывный, истошный крик. Лицо Габриэля из розового стало пунцовым, пока он пытался набрать воздуха для следующего захода.

Но Иден продолжала швырять в меня все, что попадалось под руку. Кружки для безвкусного кофе. Подвесные кастрюли, в которых готовилась отвратительная еда. Тарелки, из которых я ел без единой жалобы, лишь бы ей угодить.

Мое терпение иссякло, и я начал просто смахивать летящую в меня утварь.

— Прекрати, или я сам тебя остановлю.

— И что? Закинешь меня на плечо? Вколешь успокоительное?

— Ты опасна для самой себя и пугаешь нашего сына.

Она стиснула челюсти, и последняя тарелка разлетелась вдребезги у ее ног. Она метнула взгляд на ребенка.

— Твоего сына? Ты о том, которого без проблем вышвырнешь из дома, как только он научится застегивать ширинку?

Она бросилась к нему.

Я оказался быстрее и оттолкнул ее прежде, чем она до него дотронулась.

— Это мой сын, и я запрещаю тебе брать его в таком состоянии.

— Убирайся! — пролаяла она, снова пустив в ход кулаки и изредка добавляя пинки. — Пусти меня…

— Хватит! — Я обхватил ее руками поперек груди и крепко прижал к себе, пятясь, пока она не уперлась спиной в шкафы. — Тебе нужно успокоиться, я вообще не понимаю, что на тебя нашло.

— В том-то и проблема. В твоей больной башке все это — норма.

— Пожалуйста, не говори так. — Я сглотнул, игнорируя кровоточащую рану, которую ее слова оставили в моем сердце. — Я люблю тебя.

Она уставилась на меня, широко открыв глаза, и губы ее разомкнулись так быстро, что я ожидал крика. Но она промолчала, и эта тишина была пугающей.

Иден медленно покачала головой.

— Ты не умеешь любить, Торин. Ты не знаешь, что это такое. И если ты не видишь во всем этом ничего дурного, то, возможно, ты и впрямь бракованный. Все вы.

Слова вонзились в то место внутри меня, о существовании которого я не знал до встречи с ней. Боль и ярость сдавили грудь, ребрам стало тесно.

Мои руки на ее теле смягчились, хватка превратилась в ласку. Я не обращал внимания на то, как ее дрожащее тело кричало о желании бороться. Холодными, онемевшими губами я коснулся ее шеи, осыпая поцелуями разгоряченную кожу, проходя по линии челюсти и впитывая остатки слез.

— Анам гайл, — шептал я между поцелуями. — Я люблю тебя. И Габриэля люблю. И того ребенка, что сейчас растет внутри тебя, я уже люблю. Они оба станут мостом между нашими мирами, укрепят Империю и обеспечат нам всем мир. Я обязан чтить наши традиции.

Она снова зарыдала, но слезы уже иссякли.

Наш дом превратился в оркестр из воплей, криков и стонов, и каждый звук бил по нервам, доводя меня до отчаяния. Наверное, я дал ей слишком много воли. Испортил ее своей беспрекословной преданностью.

Я ослабил хватку. Дыхание Иден успокоилось, а поведение… изменилось. Я предпринял последнюю попытку унять это безумие.

— У меня есть сердце, и оно принадлежит тебе. И ты — моя совесть.

Она усмехнулась и откинула голову назад. Глаза ее медленно открылись и посмотрели сквозь меня, будто я внезапно перестал существовать.

— Я хочу, чтобы ты ушел, Торин. Уходи и оставь меня в покое, как обещал.

Слова просочились в мои кости, словно гниль, оседая в самом мозгу и пожирая меня изнутри.

Она хотела, чтобы я ушел.

Хотела вычеркнуть меня из своей жизни.

Из нашей жизни.

— Нет, — твердо сказал я. — Ты моя, а я твой. Нам суждено быть вместе.

— Выходит, ты все-таки лжец.

— Обстоятельства изменились. — Даже в этих двух словах чувствовалось подступающее отчаяние. — Я люблю тебя и думаю, что ты тоже меня любишь. Будешь отрицать?

Горький смешок вырвался из ее горла, охрипшего от криков, сорванного рыданиями.

— Да. Я люблю тебя.

Эти слова должны были принести радость, но они лишь полоснули болью по ребрам.

Я смотрел на свою пару. Вся воля к борьбе покинула ее тело. Груда поражения у носков моих черных армейских сапог. Глаза ее потухли настолько, что она казалась свежим трупом. Куда делась та сильная женщина, которую я захватил в плен?

— Иден… — Я опустился перед ней на колени и взял на руки. Отсутствие сопротивления впрыснуло адреналин в мою кровь. — Скажи это еще раз.

— Я люблю тебя.

В ответе не было ни тени сомнения. Но почти сразу она добавила:

— И я хочу, чтобы ты ушел.

— Нет, — повторил я. И еще раз: — Нет. Ты говоришь это не всерьез.

Я прижался к ее губам, поцеловал, но ее рот остался неподвижным, холодным. Тогда я скользнул рукой под плотную ткань платья, лаская нежную плоть, которая всегда была такой теплой.

В ее глазах нашлось достаточно влаги для еще одной слезинки, скатившейся по щеке, но это было единственным признаком сопротивления. Она могла бы ударить меня. Толкнуть. Пнуть.

Но она просто сидела, обмякнув.

Позволяя мне делать с ее телом все, что угодно.

Отчаяние овладело каждой частичкой моего существа, усиленное надрывным, высоким, сверлящим мозг криком Габриэля. Иден подо мной была лишь пустой оболочкой, и сильный дух, который так манил меня, покинул ее.

Я смотрел на женщину, которую любил.

Я видел, как она кричит.

Видел, как она плачет.

Но я никогда не видел ее сломленной.

Подавленной — да, но не сломленной.

— Я останусь здесь, с тобой, — сказал я, и голос мой был таким холодным, что язык едва не примерз к небу. — Мы найдем тебе замену в агентстве. Ты не в том состоянии, чтобы работать.

Я подошел к качелям и вынул из них Габриэля, уголки его рта уже посинели от крика. Иден даже не шелохнулась. Она не смотрела, как я готовил бутылочку, расхаживая по кухне, затем кормил его.

Он заглатывал больше воздуха, чем молока, выпуская соску каждый раз, когда по телу проходил судорожный вздох. Слезы все еще блестели на его густых ресницах, обрамлявших тускло-зеленые глаза, которые в сумерках зимнего дня казались больше человеческими, чем ветусианскими.

— Какое-то время ты не будешь выходить из дома.

Я сам не понимал, зачем это сказал. Чтобы разозлить ее? Вырвать хоть какой-то выкрик? Хоть что-то, что доказало бы, что я не разрушил ее окончательно?

— И я не хочу, чтобы Анна тебя навещала. Я выставлю охрану, чтобы ты оставалась дома и получала лечение, пока твой разум не восстановится.

Ничего.

Даже не моргнула.

Я подошел к ней, ища ее душу там, где была лишь пустота.

— Ты слушаешь? Слышишь меня?

— Да.

Четкий ответ, взгляд расфокусирован.

— Тебе нечего мне сказать?

Проклятие? Оскорбление?

Даже головой не покачала.

В мучительной попытке вернуть ее к жизни я пал ниже, чем когда-либо.

— На следующей неделе я планировал привезти твою мать. Сюрпризом. Я отложу ее визит, пока ты не придешь в себя.

Я пристально следил за ней, но вместо искры не нашел… ничего.

Тогда я снова рухнул перед ней на колени.

— Чего ты хочешь, анам гайл? Скажи мне, потому что я не знаю, что делаю. Хочешь, чтобы я пошел против Империи ради тебя? Против наших традиций? Того, во что мы верим? Против того, кто мы есть? Мне вывести первую бригаду и сровнять Сенеку с землей вместе с Хранителями? Или самому напасть на них и стать убийцей, каким меня все и считали?

Я пристроил бутылочку на груди Габриэля и встряхнул ее за руку, готовый трясти до самого основания костей.

— Отвечай! Что мне делать?

— Уйти, как обещал.

Она не сказала это мне в лицо. Эти три слова просто просочились в комнату едва слышным шепотом, взгляд ее был так далеко, что даже я понял: мне придется пересечь галактики, чтобы найти ее.

Она хотела, чтобы я ушел.

Она была сломлена.

Я сломал ее.

Осознание этого окутало меня тьмой, которой я не знал прежде. Тьмой более глубокой, чем долгие месяцы изоляции во время созревания.

Я думал, что знаю, что такое мрак.

Но не такой.

Только не такой.

Я кивнул, хотя знал, что она не видит.

Положил сына ей на колени, поправив ее руки так, чтобы она его баюкала.

Что еще я мог ей дать? Ничего.

Она крепко прижала его к себе, будто боялась, что его заберут прямо сейчас. И за ними придут.

— Что ж, — сказал я, поднимаясь. — Я уйду, и наш договор будет исполнен. Тебе больше нечего от меня желать, кроме той поддержки, о которой мы договорились. И мне больше нечего просить у тебя.

Я оставил их там, на кухне.

Повернулся спиной к семье, которой у меня никогда не будет.