Глава 26

Иден
Как бы я ни держала Габи, как бы ни качала его — он не затыкался. Но это меня не пугало.
На самом деле, он отлично вписался в хор из дюжины других орущих детей в центре голографической визуализации. Те, что помладше, жаловались на голод. Те, что постарше — на скуку, они карабкались по креслам в зоне ожидания, пока матери безуспешно их отчитывали.
Некоторые ветусианцы пытались вмешаться, но даже самый суровый воин — ничто против скучающего ребенка. К этой битве их жизнь не готовила.
Все они были новичками в роли отцов, брошенными в нее без подготовки, так как их человеческие пары шли в комплекте с детьми. Скорее всего, матери-одиночки. Я не позволяла себе представлять другие обстоятельства. Не было смысла гадать, были ли их биологические отцы убиты во время «первой фазы».
Нельзя идти вперед, если постоянно оглядываешься назад.
Я мерила шагами пространство между рядами кресел, каждые два шага бросая взгляд на окно. Торин должен был встретить меня здесь десять минут назад, но на горизонте не было ни одного скайкара.
— Вы беременны? — спросила женщина рядом со мной. В ее жестких черных волосах изредка поблескивала седина.
— Да, но срок еще совсем маленький. — Я указала на сиденье рядом с ней. — Можно?
— Конечно! — Она стянула пальто со стула и аккуратно сложила на коленях. — Какое очаровательное создание. Это Габриэль, верно? Я видела голограмму, когда их только начали транслировать.
— Да, он еще очаровательнее, когда не в духе.
— Хотите, я подержу его секунду? — спросила она, уже протягивая руки. — Дам вам возможность вылезти из этого пальто. Я троих своих вырастила, так что знаю об этом вс-е-е.
К моему удивлению, Габи перестал плакать в тот же миг, как она взяла его на руки, его взгляд замер на темной коже женщины.
— Ну не везунчик ли ты? — спросила она, нежно постукивая пальцем по его носу с мягкой улыбкой. — Твоя мама — храбрая леди, ищет дома для всех этих бедных крох. Как у него дела с рукой?
Я выпутывалась из пальто, и готова была поклясться, что от моего тела повалил пар, как только я избавилась от этой тяжести.
— Все хорошо. Через несколько недель ему установят первый бионический протез, чтобы мозг научился использовать нервы на нейропластине. Уверена, будут трудности, но чем раньше это сделать, тем выше шансы на полное восстановление моторики и чувствительности.
— Мой муж, Ларри, работает с молодыми ветусианцами в инженерном стратуме в одиннадцатом секторе. — Она наклонилась ко мне, переходя на шепот. — Мне не положено говорить, но его могут повысить до управляющего объектом. У этих ветусианцев хорошие инженеры, я вам скажу, но никто не сравнится с моим Ларри. Он проектировал турбины на плотине Бивер еще тридцать лет назад, и они до сих пор не придумали системы эффективнее. Вот какой он умница.
— Ваш муж — ваш суженый?
Она указала на потолок и покачала головой.
— Господь милосердный, этот мужчина — мой суженый. Знаете, я не поверила, когда мне сказали. Я так и заявила: «Этот упрямый осел — моя пара? Вы уверены?» Клянусь, так и сказала. Мы женаты больше сорока трех лет. Видимо, правда. — Она погладила Габи по щеке. — Нет никого лучше моего Ларри.
Она постучала костяшкой по голове.
— Опухоль мозга. Во мне не осталось сил бороться, когда они нашли меня прикованной к больничной койке. В те дни я уже даже мужа не узнавала. Просто незнакомец, который держит меня за руку. Но они заменили мои клетки одну за другой, и сегодня проверят, плотно ли привинчена моя голова.
— Я очень за вас рада. — И я не лгала.
— Не все так плохо в их приходе, — сказала она, и в ее глазах блеснули слезы. — Они исцелили столько же боли, сколько причинили. Я потеряла сына в Афганистане. В тот день, когда рухнули башни10, он записался добровольцем и уехал в учебку. Никто и никогда не возместит мне то утро, когда он вернулся в накрытом флагом гробу.
На какое-то время воцарилась тишина.
Я думала не только о ее потере, но и о своем отце. Сердце опускалось все ниже с каждым вдохом. Но оно еще не достигло дна. Это случилось, когда женщина продолжила.
— Вы, должно быть, сильная женщина, — сказала она, возвращая мне успокоившегося Габриэля. — Не у каждого хватит доброты в сердце, чтобы растить ребенка чужого вида, зная, что через четыре года его придется отдать. А учитывая того, что на подходе… — Она шумно выдохнула. — Если эта кроха — мальчик, да помилует Бог вашу бедную душу и даст вам сил.
Я тяжело сглотнула, буквально выталкивая вопрос сквозь онемевшие губы:
— Что вы имеете в виду под «отдать через четыре года»?
Ее глаза округлились — красные прожилки на белках резко выделялись на фоне темной, морщинистой кожи.
— Ох, деточка, я сболтнула лишнего. Ларри велел мне не болтать об этом, но мы-то знаем, что это неправильно.
— Я… Ч-что вы имеете в виду?
Она нервно оглядела комнату, ее взгляд метался от одного ребенка к другому, от матери к матери. Она коснулась моей щеки, и ее дыхание обожгло мое ухо, когда она прошептала:
— Они забирают мальчиков в тот стратум, к которому их припишут, как только им исполняется четыре. Ветусианец, человек, гибрид — для них нет разницы. — Ее голос стал тяжелым от удушающей честности. — Я думала, вы знаете. Ж-женщина вашего положения. Так близко к верхушке.
Я прижала Габриэля к груди, мои пальцы казались ледяными на фоне его теплого тела. И пока оцепенение разливалось по мне, пожирая целиком, я напоминала себе, что нельзя впиваться ногтями в его плоть, как бы сильно мне ни хотелось за что-то уцепиться. Чтобы не упасть.
Мои губы разомкнулись.
Слов не было.
Потом она сказала что-то еще. Шепотом.
Но все, что я слышала — это гул крови в ушах и резонирующий в черепе стук сердца. Какой бы набитой ни была эта комната, на мгновение я осталась совершенно одна. Даже Габи в моих руках вдруг стал невесомым, словно его уже забрали.
Все будет хорошо.
Уверена, все не так.
Я повторяла это себе снова и снова. А потом пришло воспоминание о той сумасшедшей женщине в НУФАКе.
«Я потеряла сына».
В тот день это не имело смысла, потому что вторая половина фразы отсутствовала. Застряла у нее в горле, сдержанная агонией и горем.
Я потеряла сына…
…потому что они его забрали.
— Иден.
Голос был достаточно резким, чтобы полоснуть по моему и без того кровоточащему сердцу. Если бы я посмотрела на пол, нашла бы я там лужу крови?
— Иден, — повторил голос. — Врач готов вас принять.
Я уставилась на целителя, его лицо выражало примерно ту же степень раздражения от долгого ожидания, что и у каждой матери в этом зале. Видимо, некоторые вещи никогда не меняются. Я позволила этой мысли на мгновение осесть в голове.
Сжатие моей руки — последнее, что я осознала, прежде чем встать со стула. Ребенок в одной руке, пальто в другой — я могла бы с тем же успехом парить над полом. Я ни разу не почувствовала металла под ногами.
— Ваши показатели в норме. Анализы крови хорошие. Образец мочи идеален. — Он указал на дверь кабинета. — Он сейчас подойдет.
Я вошла внутрь и села в очередное кресло в состоянии шока, действовала на автомате. Как они могли так поступить с женщинами? С детьми?
Как Торин мог так поступить со мной?
Ветусианец он или нет, я любила Габи, и мысль о том, чтобы отдать этого ребенка, сжимала мое сердце тисками. Мысль о том, чтобы отдать своего нерожденного малыша меньше чем через четыре года, превращала его в труху. Все эти разговоры о семье, о том, чтобы растить детей вместе и…
Я бы расплакалась, если бы не этот жизнерадостный голос, пробившийся сквозь фильтр моего нервного срыва.
— Иден да тайг Л’нагал, не верится, что я наконец-то с вами познакомился. Я доктор Уильямс, и сегодня мы взглянем на этого гибридного малыша!
Я смотрела на мужчину средних лет дольше, чем позволяли приличия или здравый смысл, но в конце концов выдавила:
— Хорошо.
— А, вот и он, — сказал доктор Уильямс, кивнув на дверь. Было ясно, что Торин наконец прибыл. — Для меня честь сделать это для вас сегодня, Командор Торин. Такая знаменитая межвидовая пара прямо здесь, в моем маленьком кабинете.
Я не подняла глаз.
Не могла смотреть на него, даже когда он сел рядом и тут же забрал Габи из моих рук. Он целовал его в щеку и вдыхал его младенческий запах, притворяясь, что любит, притворяясь, что ему не плевать.
— Это не сильно отличается от того, как было раньше. — Доктор похлопал по овальному смотровому столу. — Но голографическая визуализация просто неземная. — Он хмыкнул. — В прямом смысле.
Я встала и взобралась на стол, который сам подстроился под мое тело, переведя меня в полулежачее положение.
— Мне нужно поднять платье или что-то в этом роде?
— Нет, не нужно. Я проведу этой перчаткой над вашим животом, и голограмма появится прямо над вами. — Он щелкнул парой переключателей и нажал кнопку, аппарат рядом с ним издал мягкий гул. — А теперь важный вопрос. Я могу открыть пол, а могу оставить в тайне, чтобы вы гадали. Внешние признаки только начинают развиваться. Что выберете?
Жизнерадостный голос Торина прорезал комнату:
— Я бы очень хотел узнать…
— Я не хочу знать, — выпалила я.
Если этот ребенок окажется мальчиком, что помешает мне сойти с ума прямо здесь и сейчас? Ярость пульсировала в венах, мне хотелось крушить все вокруг, но я все еще держала себя в руках. Силы уходили, но я держалась.
— Но Иден, — сказал Торин, и от его голоса меня передернуло от отвращения. — Мы должны…
— Мы ничего не должны, — рявкнула я. — Если хочешь узнать пол, можешь спросить доктора Уильямса в конце. Но я не хочу этого знать, и не хочу, чтобы ты мне говорил.
Доктор огляделся и заерзал на своем маленьком табурете. То, как он прочистил горло, только добавило неловкости.
— Среди земных женщин часто встречается нежелание узнавать пол. Это сохраняет интригу и азарт, не так ли?
Минута тишины, а затем грубое:
— Хорошо. Я узнаю пол после обследования.
Вскоре вокруг шара света сформировалась голограмма, показывающая «фасолинку» с двумя зачатками рук, двумя зачатками ног и мерцающим светом в самом центре.
Это совсем не было похоже на человека, и все же я отчетливо почувствовала, как Торин улыбнулся. Это был лишь вздох, быстрый выдох, но я знала без сомнений — в нем была радость, гордость и все то, чего он не заслуживал чувствовать. Не тогда, когда для него так просто отдать нашего ребенка, как только тот научится складывать слова в предложения.
— Чудесно, — сказал доктор Уильямс. — Сердце сильное, мозг хорошо развит. Срок примерно девять-десять недель. Просто держите его там в уюте, и сомневаюсь, что у нас возникнут проблемы. Хотите, чтобы я загрузил голографическую запись на ваши коммы?
— Да, пожалуйста, — ответил Торин.
Я промолчала.
Просто выскользнула из-под сканирующей перчатки, надела пальто, схватила Габи и вышла из кабинета. Зал ожидания все еще был переполнен. Я пробралась к выходу и направилась к черному скайкару с тонированными стеклами. И если это не выдавало в нем машину Торина, то водитель, бросившийся открывать мне дверь, подтвердил это окончательно.
Я забралась внутрь и забилась в самый угол, прижимая к себе того, кого считала своим сыном, лоб мой уперся в запотевшее окно. Через три минуты дверь закрылась. Сиденье качнулось. Машина взяла курс на дом.
— Тебе нездоровится? — донеслось рядом.
— Нет.
Я не могла заставить себя сказать что-то еще из страха перед тем, что может сорваться с моих дрожащих губ. Парализующая тревога снова терзала мое тело, я чувствовала себя запертой в клетке с хищником. Я была пленницей. Племенной кобылой. Утробой на один год и матерью на четыре. А после, возможно, снова утробой.
Подушка сиденья скрипнула, и вскоре я почувствовала тепло Торина.
— Ты уверена, что не хочешь узнать пол?
— Уверена.
Его выдох коснулся моей шеи.
Он был близко. Слишком близко.
— Ты расстроена из-за того, что я поздно вернулся из Дунатала? Я не всегда буду так много путешествовать, я буду…
— Я в порядке.
Но это была ложь.
В глубине души я чувствовала себя величайшей дурой на планете. Возможно, во всей вселенной. Я так усердно работала, чтобы внести свой вклад. Чтобы сделать этот мир лучше для всех. И ради чего? Чтобы давать детям мать только для того, чтобы Империя вырвала их через четыре года?
Сто семь.
Количество моих усыновлений.
Умножьте на три, и я получу число сердец, которые разобьются через четыре года, и это будет моя вина. Не считая моего. Не считая Габи. И уж точно не считая Торина, потому что у него нет сердца.
«Другой ветусианец мог бы поклясться тебе в любви и предложить сердце, но я не стану притворяться, что способен на нечто подобное».
Он предупредил меня за несколько часов до того, как сделал своей. Черт. Почему я была такой идиоткой?
Легкие наполнились свинцом, я боролась за каждый вдох. Как я могла поверить, что он действительно меня любит? Хуже того, как я могла позволить себе влюбиться в него?
Скайкар въехал на дорожку и плавно остановился, но я продолжала сидеть, прижавшись лбом к стеклу. Не в силах говорить, думать. Не в силах чувствовать.
— Я надеялся, ты будешь больше рада увидеть нашего ребенка, — сказал Торин.
— Ну, знаешь что? Я тоже на это надеялась. — Я нажала кнопку, чтобы дверь отъехала в сторону. — Но это было до того, как я узнала, что у меня есть всего четыре года с сыном, прежде чем твои сородичи придут и заберут его у меня.