Глава 13



Иден

Я вдыхала аромат сосновых шишек до тех пор, пока швы одежды не сдавили ребра, задержала дыхание и с глубоким стоном выдохнула.

— Потрясающе.

После пяти дней дождя пропитанный влагой мох пузырился под подошвами. Ветер приносил запахи сырой древесины, прелой хвои и обещание того, что лето почти на исходе.

— Ваша планета очень красивая. Очень пышная. — Сцепив руки за спиной, как и всегда, Торин откашлялся, словно только что осознал, что Земля мне больше не принадлежит, и сбивчиво кивнул в ту сторону, откуда мы пришли. — Никогда не выходи из шлюза, если не уверена, что помнишь код, иначе окажешься запертой снаружи.

— Уж лучше снаружи, чем внутри.

Он уловил мою ухмылку и ответил мимолетным движением губ — это длилось слишком недолго, чтобы называться улыбкой.

— Ты прекрасно знаешь: стоит тебе побежать, и ты снова окажешься в моих руках.

Хотя в этих словах определенно сквозил прежний Торин, той ночью, когда он проснулся в ужасе, из его голоса исчезли все резкие нотки, уступив место мягкости.

На следующее утро я спросила, всегда ли это происходит в темноте. В ответ он молча показал мне грузовой док. В среду я поинтересовалась, мучили ли его эти кошмары в детстве. Тогда он повел меня на бессловесную прогулку по окрестностям. В четверг я спросила, не хочет ли он поговорить об этом. Он ответил «нет». На том и закончили.

— Может быть. — Я пристально наблюдала за ним, добавив: — А может, это ты окажешься в моих.

Какие бы страхи ни терзали его, они заставили челюсть напрячься, а морщины между бровей превратили лицо в ландшафт тревоги. Если не брать в расчет рост и мускулы, Торин больше не мог притворяться тем самым сильным, непроницаемым Командующим. Между нами что-то изменилось. Он стал меньше вести себя как придурок. В ответ и я стала чуть меньше похожа на стерву.

Его армейские ботинки глухо стучали по мощеной дорожке, заляпанной грязью: я наступала в каждую мелкую лужу у кромки травы. Я вела себя как ребенок, которого слишком долго держали взаперти и которому было жизненно необходимо воссоединиться с природой.

— Ты испортишь обувь.

— Надо было купить мне резиновые сапоги. — Очередной прыжок в лужу, на этот раз глубокую, и грязь чавкнула, засасывая пятки. — К чему вообще эти платья… ой!

Грязь с хлюпаньем содрала балетку прямо с ноги, заставив меня покачнуться и запрыгать на одной конечности.

Торин обхватил меня за талию. Прижал к себе, давая опору, чтобы я не растянулась лицом в грязи.

— Ты невыносима, Иден. — В его суровом голосе все еще слышались нотки веселья. — Держись за мое плечо.

Он выудил туфлю из жижи и поставил рядом с лужей. Но когда я обулась и снова твердо встала на землю, он меня не отпустил. Торин продолжал держать меня с тоской во взгляде.

Теперь мы спали вместе раз в день.

Обычный секс в позе «лежа на спине и считая цветы на потолке», без поцелуев и нежностей, прошептанных на ушко.

Он делал вид, что ему не скучно.

Я делала вид, что ничего не чувствую.

Но чем больше времени мы проводили вместе, тем сильнее он выбивал меня из колеи. Как и сейчас: он снова смотрел на мои губы, и сердце у меня уходило в пятки.

Мне нужно забеременеть.

Нужно избавиться от него.

Пресечь эту растущую между нами близость.

— Это то самое здание?

Мой голос заставил нас обоих возобновить движение к «Хранилищу», которое росло с каждым шагом. Окна тянулись ввысь между металлическими стенами, сливаясь в форму эллипсоида.

Двое охранников по обе стороны шлюза отдали честь, поклонились и замерли по стойке смирно.

Я позволила Торину завести меня внутрь, где мой взгляд тут же устремился к высокому потолку.

— Теперь понятно, почему ты называешь это «Хранилищем».

— Официальное название на твоем языке — ТРИК, — сказал он, ведя меня вниз по лестнице. — Сокращенно от «температурно-регулируемая инкубационная камера».

В животе неприятно екнуло.

— Инкубационная камера?

Воздух был влажным и тяжелым, пропитанным какой-то сладостью, которая воскресила в памяти воспоминания о родильном отделении в больнице Святого Себастьяна.

Где-то на фоне по «Хранилищу» разносилось приглушенное ту-дум… ту-дум… ту-дум, и стены вспыхивали в такт каждому удару.

Торин со скорбной складкой на лбу указал рукой на один из рядов с прозрачными сферами, зажатыми между металлическими держателями.

В одно мгновение я убеждала себя, что тошнота — это результат пропущенного обеда. В следующее — заметила розовый плод, погруженный в желтоватую жидкость. И тогда я позволила пустоте овладеть мной, погружаясь в душевную боль, которая грозила разорвать грудную клетку.

Я прижала ладонь ко рту, и слова прозвучали глухо:

— Это что…

— Ветусианцы, мужские особи, — произнес Торин с жалостью в глубоком голосе. — Кажется, сейчас тридцать третья неделя развития. На Култуме время течет гораздо медленнее, поэтому мы решили привезти их на Землю, где они созреют быстрее. Это наш последний урожай.

— Урожай? С чего бы… кто назовет младенцев… — Я судорожно вздохнула, ткнув пальцем в одну из сфер. — Ты тоже так родился?

— Я не рождался, Иден. — Он отрешенно покачал головой, и я затаила дыхание, видя, как в его глазах проступает стыд. — Меня собрали. Зачали путем искусственного оплодотворения, используя яйцеклетки, которые наши женщины позволили нам взять. Вырастили в экзочреве в течение тридцати лунных циклов.

Я выдохнула и позволила этой пустоте внутри расшириться, прежде чем она заполнилась сочувствием к его расе — чувством, которого у меня быть не должно.

— Наверное, в этом есть смысл, раз ваши женщины вымерли так давно, — сказала я. — Никогда особо не задумывалась, как вы поддерживаете численность. Но это… Все такое искусственное.

С полминуты я просто стояла там.

Я не могла плакать. Не собиралась.

С чего мне заботиться об их проблемах?

И все же Торин пошарил в карманах формы, и через мгновение салфетка, которую он достал, прикоснулась к моей влажной щеке. Он смотрел на меня, склонив голову, и его зрачки следили за мной так, словно он считал мои слезы.

— Нифал надеется, что ты согласишься работать здесь вместе с ним, — сказал Торин. — И если честно… я надеюсь на то же самое. Ты будешь получать имперские кредиты по ставке целителя третьего ранга. У тебя есть опыт работы с младенцами, ты бы очень помогла.

В глазах защипало, слезы подступили к самому краю.

Я подошла к одной из сфер и прижала к ней ладонь, напоминая себе, что это не человеческий ребенок. Это ветусианец. Тепло разлилось сквозь прозрачную мембрану, проникая в мою кожу. Оно хлынуло в меня, становясь все жарче, невыносимее, вызывая зуд.

— Это все равно что просить курицу высидеть лису, — прошипела я.

Я принялась мерить шагами пространство перед плодом.

Сердце дало сбой.

Я ударила ладонью по груди, пытаясь его освободить.

П-почему он вообще… черт, я не могла дышать. В легких не хватало кислорода, потому что внутри все было забито этим гребаным состраданием… дьявол, дьявол, дьявол.

— Зачем ты вообще привел меня сюда? — Я отдернула руку от сферы и затрясла ею, словно пытаясь избавиться от этого жара. — Хочешь, чтобы я вас пожалела? В этом дело?

Успокаивающая рука легла мне на плечо — тяжелая, но не грубая. Это взбесило меня еще больше. С грубостью я бы справилась. Но то, как он пытался меня успокоить? Это было неправильно.

— Иден…

— Что?! — выкрикнула я.

Плод рядом со мной вздрогнул, пустив едва заметную вибрацию по амниотической жидкости. Его голова дернулась, он схватился за пуповину, медленно поворачивая тело. Он брыкнул одной ножкой. И, возможно, брыкнул бы другой…

Боже, нет…

Новая волна слез застлала глаза, и все вокруг стало еще более мутным, чем жидкость, в которую он был погружен.

— Что с ним случилось?

Я уставилась на его правое бедро.

Точнее, на то, что от него осталось.

Под плавающими частицами околоплодных вод тускло поблескивала металлическая пластина, прикрепленная там, где должно было быть продолжение ноги.

— Я не хотела на тебя кричать, — проговорила я, хлюпая носом. — Прости.

Рука Торина переместилась с моего плеча на щеку, заправляя выбившиеся пряди волос мне за ухо.

— На одном из наших кораблей была неисправна термоядерная панель. Во время прыжка через негативную материю судно оказалось в центре пояса астероидов, который быстро разорвал его на части. Один из стыковочных узлов оторвался и начал вращаться, вылетая из пояса, где и врезался в транспорт, перевозивший эти плоды.

Следующий выдох получился прерывистым, я едва не подавилась слезами, ком в горле не давал дышать. Затем, так же быстро, как жар поднялся внутри, он рассеялся, оставив меня холодной, оцепенелой, тонущей в слезах и жалости одновременно.

— Эта миссия, «Гарнизон Земли», едва не провалилась еще до нашего прибытия. В тот день мы потеряли не только инженеров и целителей. Мы потеряли часть нашего будущего. Нашу способность адекватно защищать тех, кто от нас зависит. — Он коснулся губами моего виска, не решаясь поцеловать, но и не в силах отстраниться. — Мы покинули Култум с семью тысячами плодов.

— Здесь нет семи тысяч.

— Верно.

Я смотрела на плод, гадая, как могла не заметить его шрамы с первого взгляда. Они тянулись вдоль грудины, резко сворачивали влево и рассекали сосок. Если у Торина шрамы были темными и огрубевшими, то у малыша они были припухшими, розовыми, с красной полосой посередине. Свежие, еще ноющие.

Я окинула взглядом ряды и принялась считать, но быстро заставила себя остановиться.

— Здесь, наверное, даже тысячи нет.

— Шестьсот тридцать один, — сказал Торин. — Всех остальных мы потеряли при столкновении или вскоре после него, когда они скончались от ран. Некоторых нам пришлось… избавить от страданий. После солнечных циклов войны нам нужно восполнять ряды воинов, поэтому мы делаем все возможное, чтобы вылечить тех, кто остался. У многих установлены бионические органы, как у этого.

Я пошла вдоль ряда, и мой желудок сжимался при виде каждой ноги, обрезанной у бедра. Каждой руки с некротизированной тканью, собирающейся складками у металлических пластин. Каждого нерожденного лица, изуродованного разорванной плотью.

— Что с ними происходит, когда их… собирают? — спросила я, и это последнее слово отдало горечью на языке.

Торин шел следом, и там, где мне приходилось делать два шага, он обходился одним.

— Дроиды растят их с момента сбора до возраста, который на Земле соответствовал бы четырем годам.

— Вы позволяете роботам растить детей? — От этой мысли закружилась голова.

— Боюсь, большинство ветусианских мужчин стали отстраненными, когда речь заходит о воспитании. Многие из них никогда даже не видели ребенка. — Он провел рукой по голографической панели управления, парящей рядом с металлическим держателем. — Я видел их только потому, что Первая бригада отвечает за их защиту. И все же, я бы не знал, как его растить.

Почему я так беспокоилась, я и сама не могла сказать. В конце концов, Торин не будет присутствовать в жизни моего ребенка.

— А что происходит, когда им исполняется четыре?

— Мы распределяем их по стратам в зависимости от физических и когнитивных способностей, — ответил он. — Воины, целители, ученые, инженеры и так далее. До самого совершеннолетия.

К горлу подступила желчь.

— По крайней мере, это объясняет, почему вы без проблем захватываете чужую планету. Трудно ожидать сострадания от того, кто вырос в пластиковом мешке.

— Наш вид вымирает, Иден. — Торин глубоко вздохнул и оперся на металлические перила рядом с нами. — Мы пришли на Землю не за ресурсами и не ради территорий. Несколько десятилетий без женщин изменили нас, и так больше продолжаться не может. Наши мужчины одиноки, они прозябают без достойной цели в жизни.

— А ты одинок?

Я действительно это спросила?

Какая мне разница?

Я вскинула руку, словно пытаясь забрать вопрос назад, но было слишком поздно: я не могла отвести взгляд от его глаз, смягчившихся и подозрительно блестящих.

— Больше нет.

Снова это сострадание в груди.

Теперь, когда оно вырвалось наружу, я не знала, как запихнуть его обратно в ту щель, где ему было самое место. Оно делало мои внутренности тяжелыми, словно камень в желудке.

То, что сказал Торин, звучало логично.

А логика — крайне неудобная вещь, когда пытаешься поддерживать в себе ненависть.

— Полагаю, ты попал в страту воинов, — сказала я, пытаясь вернуться к сухим фактам.

— Мое воспитание немного отличалось, так как я был рожден, чтобы стать Хранителем, — ответил он. — Нифал обучал меня до восьми лет. История межзвездных войн, дипломатия, множество языков, включая твой.

— Но когда ты говоришь, у тебя есть акцент, тогда как у Мелека и большинства ветусианцев в общей зоне его нет.

— Это потому, что у них стоят языковые чипы, которые позволяют идеально имитировать вашу речь. А я ее изучал.

— И сколько языков ты знаешь?

Он вскинул бровь, словно прекрасно понимая, что я задаю все эти вопросы лишь для того, чтобы отвлечься от непрошеных, неуместных эмоций. Вроде той, что подталкивала меня обнять его. Особенно этой.

— Двадцать семь, не считая ветусианского.

То, что Торин образован, не было для меня новостью. Он умел изъясняться красиво, когда хотел, и знал, как вести себя в обществе, если только не охотился на женщин.

— И все ветусианцы, выращенные в экзочреве, спят ночью с включенным светом?

Зачем я это спросила?

Потому что мне не нравилось, что он видел мою слабость? Мои слезы?

Хотела напомнить ему о его слабости, чтобы отвлечь внимание от своей?

Он оттолкнулся от перил и скрестил руки на груди, опустив взгляд в пол.

— Только двое.

— Ты и…

Поправляя рукава куртки, он проигнорировал мой вопрос и кивнул подбородком в сторону движения в дальнем правом углу помещения.

— Нифал спросит, согласна ли ты здесь работать.

Я еще раз окинула взглядом ряды плодов: худенькие, пухлые, с копной волос или всего лишь с пушком. Если бы не отсутствующие конечности, эти младенцы казались бы обычными.

Но я видела младенцев, плачущих по матери, которую они никогда не встретят.

Видела, как они делают первые шаги, и никто не держит их за руку.

Представляла, как они рисуют что угодно, кроме семьи.

В них не было ничего нормального, все в их воспитании шло наперекор природе.

— Как хорошо, что вы пришли. — Нифал подошел к нам, его трость глухо постукивала по металлическому полу. — Торин объяснил, в чем будут заключаться твои обязанности?

— Мы еще не дошли до этого момента, — ответил Торин.

— Вытри слезы, дитя. — Старик промокнул мои щеки рукавом своих белых одежд. — Очень многим из них требуется дополнительный уход. Нужно обрабатывать шрамы. Подрезать отмирающие ткани. Стимулировать поврежденные нервные окончания.

— Я не уверена, что справлюсь. У вас тут медицинское оборудование, которого я в глаза не видела. Я даже прочитать ничего не могу.

Более убедительных оправданий не нашлось. Если я буду выхаживать ветусианцев, кем я стану? Какое место займу в этой масштабной картине вторжения?

Предательница.

— А! — Нифал взял мою руку и положил на свою, сжимающую трость, накрыв сверху другой ладонью. — Дитя, ответь мне на один вопрос. Загляни в этот экзочрево и скажи, что ты видишь.

Я оглянулась через плечо: Торин стоял в нескольких шагах от нас и подбадривающе кивнул.

— М-м-м… малыша?

— Торин, — позвал Нифал. — Сколько раз ты слышал слово линайб — наше слово, означающее «малыш» — за последние, скажем, десять солнечных циклов?

— Ни разу.

— Ни разу, — повторил Нифал. — Для большинства целителей эти дети — цифры. Код. Процент выживаемости после сбора. — Он положил руку мне на плечо, и печальная улыбка тронула его сероватые губы. — Они слышат нас. Они никогда не узнают материнской любви, но с тобой они смогут хотя бы услышать, как она могла бы звучать.