Я оборачиваюсь и поднимаю лист со штрафом:

— Кто это сделал?

Втягиваю воздух, заставляя себя дышать. Сегодня у меня нет настроения для этих дурацких шуток, особенно после того, что случилось у дома. Все отводят глаза, никто не хочет признаваться в этой ужасной выходке.

Это точно чей-то пранк. Я никогда не сидела в машине Майлза. Девушка на фотографии — не я. Это Мэллори.

В груди закипает гнев, ком подступает к горлу и душит меня, когда я пытаюсь говорить.

— Отвечайте! — кричу я, срывая голос. Он трещит, как сухая ветка, на которую наступили. Трещина проходит через всё моё нутро, доставая эмоции, которые я пытаюсь подавить.

Мне всегда нелегко делиться своими чувствами, и весь последний год я притворяюсь, что эти люди не могут меня обидеть. Я игнорирую слухи о смерти Мэллори, которые ходят по школе, но это уже слишком.

Меня тошнит при взгляде на изображение Майлза. Я рву бумагу на куски, раздираю его лицо и бросаю обрывки на пол.

Всё больше учеников толпятся вокруг меня, окружая, как зрители в амфитеатре. Я жду, когда кто-нибудь наберётся смелости и выйдет на ринг в качестве моего противника. Хочется крикнуть в лицо тому, кто посмел осквернить мой шкафчик.

Глаза щиплет, но я подавляю гнев, чтобы остановить наплыв горячих слёз. Шёпот доносится до меня со всех сторон, и волоски на руках встают дыбом.

— Так слухи правдивы?

— Может, это её рук дело?

— Что она скрывает?

Слова наполняют мою голову, расширяясь, словно гелий, до такой степени, что, боюсь, мой мозг взорвётся, если придётся терпеть эти насмешки хотя бы ещё секунду.

Мэллори знала бы, что делать в такой ситуации. Она бы сохранила самообладание и спокойно привела свой шкафчик в порядок. Притворилась бы, что её это не задевает. Но с другой стороны, никто бы не посмел сделать с ней что-то подобное. С чего бы им? Все её любили. Она была умной, доброй и лучшей в классе.

Я делаю глубокий вдох, но он получается прерывистым.

Вот что такое настоящее одиночество: вокруг меня столько людей, и никто из них не верит мне, все сомневаются в моей правоте. В этом здании нет ни одной души, которая мне верит. Они убеждены, что я солгала о том, что видела.

Майлз признал себя виновным!

Я права, но все вокруг ведут себя так, словно я ребёнок, устроивший истерику. Что им нужно от меня? Снова дать показания?

По коридору проносится ещё один шёпот:

— Это Сэм?

Застываю на месте и задыхаюсь, в лёгких не хватает воздуха.

Самир — друг Майлза, которым он заменил меня. Его не должно быть здесь: он учился в одном классе с Мэллори и Майлзом и окончил школу в прошлом году.

Осматриваю коридор и замечаю его высокую фигуру и торчащие вверх чёрные волосы.

— Расступитесь! — кричу я, проталкиваясь сквозь толпу.

Сэм бросается бежать, но я не позволю ему уйти безнаказанным. Он никогда не принимал правду — ни тогда, ни сейчас, судя по всему, — но это уже слишком. Это неправильно. Разве моя жизнь и так недостаточно испорчена? Майлз здесь плохой парень, а не я. Если Самир хочет на кого-то злиться, то пусть злится на своего друга.

Толпа учеников расступается, когда я несусь по коридору к выходу. Разъярённая, распахиваю тяжёлые дубовые двери. Мне плевать, что на меня смотрят. Я просто хочу поймать Сэма.

Он оглядывается через плечо, спрыгивает с последней ступеньки и бросается наутёк.

— Сэм, вернись! — выкрикиваю я.

Он проносится мимо припаркованных машин учеников и направляется к густой зелёной лужайке перед ними.

Порыв ветра треплет мои волосы, пряди попадают мне в рот, но я заставляю себя бежать быстрее. Не обращая внимания на жжение в лёгких, протягиваю руку — всего в нескольких дюймах от спины Сэма.

— Если тебе есть что сказать, скажи мне в лицо! — кричу я, почти касаясь пальцами ткани его серой куртки.

Он замедляется, как будто мои слова наконец доходят до него, но я на всякий случай хватаю его за куртку и резко дёргаю назад. Сэм падает на землю, его длинные ноги взлетают в воздух.

— Это действительно было необходимо? — ворчит он, пытаясь подняться.

Я скрещиваю руки на груди, стискивая зубы, и прищуриваюсь, сверля его взглядом:

— Ты это заслужил!

Самир фыркает, потирая лицо:

— А ты всё такая же вспыльчивая, как я погляжу. — Он встаёт, отряхивая брюки, но пятна от травы не исчезают.

Я толкаю его:

— Как ты мог?

На этот раз Сэм занимает оборону, возвышаясь надо мной, и глубоко вздыхает:

— Ты солгала. И я наконец нашёл доказательства.

Я закатываю глаза. Только не снова. Смотрю на сплошные облака, затянувшие небо, и чувствую, как в моей груди опять поднимается гнев.

— Почему тебе так трудно принять правду? Майлз убил Мэллори!

— Ты что, не видела ту фотографию?! — Самир дёргает себя за волосы и проводит ладонью по лицу. — Я с самого начала чувствовал, что что-то не так, но ты не можешь отрицать очевидное. Ты была с ним тем вечером!

— Нет, не была! Когда ты наконец поймёшь это своей тупой башкой? — кричу я и указываю на себя. — Я не виделась с ним до того момента, пока не пошла домой и не увидела, как он толкает Мэллори с моста! Он даже сам признался!

— Я знаю, что ты была с Майлзом. Просто признай это!

— С чего бы мне выдумывать такое? — возмущаюсь я и поправляю свой пиджак, чтобы занять руки и не повалить его снова.

Ноздри Сэма раздуваются, когда он глубоко вдыхает.

— Мы оба знаем, что Майлз мог бы добиться отклонения твоих показаний в суде, если бы захотел, так что скажи мне, почему он решил молчать?

Самир намекает на мою психиатрическую экспертизу?

Моё лицо пылает. Как он смеет поднимать эту тему?!

— Я знаю, что видела!

— Правда? — Он приподнимает бровь и подходит ближе: — Ты действительно думаешь, что можешь доверять собственной памяти?

Никто мне не верит, и это самое обидное. Все, включая психиатра, считают, что я выдумала историю о побеге вместо того, чтобы признать события, предшествующие смерти моей сестры. «Таков защитный механизм», — утверждают они, но это неправда. Люди говорят, что я была здесь всё это время, но они ошибаются. Я сбежала на три дня, потому что хотела увидеть маму, а Мэллори отказалась меня отвезти.

Если бы Майлз только захотел, его адвокаты, я уверена, могли бы использовать мою потерю памяти, чтобы дискредитировать мои показания, но он подтвердил изложенную мной версию произошедшего.

— Он признался! — настаиваю я.

— Майлз лжёт! Любой, у кого есть хоть капля мозгов, поймёт это! — Сэм бьёт рукой по воздуху, его спина напрягается. Он такой же невыносимый сейчас, как и год назад.

— Отпусти это уже! Майлз за решёткой, где ему и место! — огрызаюсь я.

Его лоб разглаживается, челюсть расслабляется.

— Ты же и сама не веришь в это.

Верю. Я ненавижу Майлза.

Сэм качает головой.

— Знаешь, — он разводит руками, — я месяцами пытался понять, что на самом деле произошло тем вечером, и всякий раз прихожу к одному и тому же выводу.

Я поднимаю подбородок.

— О да, и к какому же?

Я точно понимаю, к чему это ведёт: к Майлзу. И никто не изменит моего мнения. Он — ужасный человек, и я верю в это так сильно, что это у меня в костях. Это выгравировано в моём существе на данный момент. Я бы хотела забыть то, что видела, но не могу.

— Ты, — выплёвывает он, как будто это ругательство, — вот единственное объяснение. Он взял вину на себя за тебя.

— Да ладно!

Я едва не смеюсь. Сэм не может быть серьёзным: мы с Майлзом не разговаривали несколько лет. Он бы никогда не взял на себя вину за то, что я сделала.

— Это единственное, что имеет смысл! Иначе зачем бы ему говорить, что он не видел тебя в тот день?

— Потому что это правда…

— А штраф? — ухмыляется Сэм, скрестив руки. — На фото — ты! Как ты это объяснишь? Он выписан в тот день.

— Это не я. Это Мэллори!

— Она никогда не носила волосы распущенными, — возражает он, не сбавляя темпа.

— Что? — Я отступаю, по спине пробегает дрожь. Не знаю, что меня больше сбивает с толку: его уверенность или крупица правды в его словах.

— Как бы там ни было, это ты, — заявляет Сэм. — И я это докажу.

В ушах звенит от нарастающего в груди чувства вины. Я и так достаточно наказываю себя за тот день. А что, если бы я была там? Смогла бы остановить его? Я даже не помню, чтобы Мэллори и Майлз проводили время вместе. Неужели я была так сосредоточена на себе, что упустила то, что происходило между ними?

— Мы оба понимаем, что Майлз не из тех, кто способен на такое, — утверждает Сэм.

Я бы согласилась с ним, если бы не видела всё своими глазами, но я видела. Майлз, которого я знала, исчез давным-давно. Мальчик, который когда-то лежал на полу моей спальни, рассеянно глазея в потолок, пока я тараторила, превратился в того, кто обходил школу стороной, лишь бы не столкнуться со мной.

— Я больше его не знаю.

— Знаешь, — настаивает Самир умоляющим голосом и топает ногой, как маленький ребёнок, будто это заставит меня передумать. — Ты знаешь его лучше всех!

Крик Мэллори снова звучит в моей голове, перед глазами предстаёт самый чёрный день в моей жизни. Уличные фонари освещали её волосы, когда она падала. Я бросилась к Майлзу через несколько секунд после того, как это произошло. Стала бить его, кричать ему в лицо, а он не сопротивлялся, не прикрывал своего лица и не пытался сбежать. Просто стоял там, как статуя, позволяя мне колотить его кулаками в грудь. С того момента я пытаюсь понять это, но не могу.

— Хватит! — кричу я, закрывая уши и крепко зажмуриваясь.

На глаза наворачиваются слёзы, но я моргаю, отгоняя их. Порыв ветра треплет мои волосы, и я делаю глубокий вдох, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце.

Оборачиваюсь и смотрю на кирпичное здание школы. Ученики тут же отпрыгивают от окон, словно боясь быть пойманными за подглядыванием. Не хочу возвращаться туда. По крайней мере, пока. Хочется просто исчезнуть, спрятаться где-нибудь подальше от всех своих проблем, но на этой земле нет места, способного справиться с такой непосильной задачей. Мои беды похожи на величественные горы, уходящие в облака и видимые каждому.

Мои губы подёргиваются, и я начинаю отходить.

— Куда ты собралась? — кричит Сэм.

— Подальше отсюда!

— Ты не можешь бежать вечно! Я докажу, что на самом деле произошло тем вечером!

Я фыркаю:

— Правда?

Как будто он не понимает, что я сама пытаюсь это выяснить. Могу поспорить, что потратила гораздо больше времени, анализируя каждую минуту того вечера и прокручивая его снова и снова.

Плетусь по мягкой зелёной траве в направлении главной дороги. Знаю, что должна быть хорошей дочерью и вернуться в школу, но не могу справиться с этим прямо сейчас. Мне просто хочется уйти от всего этого.

Я отказываюсь сидеть на уроках, как экспонат, на который все пялятся, но и вернуться домой не в силах. Желудок сжимается при мысли о том, что во дворе снова может появиться табличка «Продаётся».

Пиджак соскальзывает с плеча под порывом ветра, и я поправляю его, придерживая, вместо того чтобы потратить три секунды на застёгивание пуговиц.

В детстве я легко находила себе утешение: достаточно было включить телевизор и посмотреть любимое шоу или незаметно прошмыгнуть на кухню за перекусом. Если это не помогало, я шла в комнату Мэллори, потому что она всегда была такой спокойной и собранной и могла всё исправить.

Бывали времена, когда родители ссорились, и тогда наш огромный дом вдруг становился слишком тесным, а стены — слишком тонкими, и их голоса эхом разносились по всему дому.

Тогда я брела в комнату Мэллори. В такие моменты она не прогоняла меня. Она брала своё одеяло и накрывала нас им, как палаткой, защищая от ссоры, а свой телефон использовала как фонарик, чтобы осветить книгу. Она читала мне вслух, пока я не засыпала.

Мэллори умела делать всё лучше.

Но теперь её нет.

Её здесь нет, чтобы всё исправить.

Выхожу на тротуар и резко сворачиваю за угол, направляясь в сторону заправки в конце квартала. Серебристое здание выделяется в тумане своими яркими неоновыми вывесками. Обходя припаркованные у колонок автомобили, я двигаюсь к двери.

Маленький колокольчик приветствует меня на входе, и я направляюсь прямиком к морозильной камере перед кассой. Заглядываю сквозь прозрачную крышку, рассматривая сорта мороженого, но ни одно не вызывает аппетита.

Шоколадное с помадкой внутри всегда было моим любимым, но сейчас сама мысль о том, чтобы отодвинуть крышку, кажется мне непосильной, и руки безвольно повисают вдоль тела.

Мама ненавидела сладкое, поэтому дома его никогда не было.

«Ты умеешь хранить секреты?»

Я до сих пор слышу голос Мэллори в своей голове и те нежные слова, которые она произнесла, войдя в мою комнату, когда я плакала. Она отвела меня на заправку, похожую на ту, где я нахожусь сейчас, и положила начало нашей традиции: покупать мороженое каждый раз, когда я расстраиваюсь.

Мне казалось, что Мэллори создаёт между нами что-то особенное. У нас никогда не было общего секрета. Честно говоря, я даже не думала, что у неё они были. Она всегда следовала правилам, но была готова нарушить их ради меня.

— Вы будете покупать что-нибудь? — спрашивает кассир. Его синий жилет криво застёгнут, а сам он сидит на стуле и читает журнал. — Или вы просто пришли поглазеть на мороженое?

По щеке скатывается слеза, и я непроизвольно всхлипываю. Злюсь на себя за то, что плачу, будто потерпела неудачу в попытке вести себя нормально, но как только слёзы начинают течь, я не могу их остановить. Не могу сдержать поток слёз и перестать шмыгать носом.

— Простите, — говорит кассир, откладывая журнал. — Я не хотел вас расстроить. Вы просто часто здесь бываете, вот я и решил пошутить, но, видимо, шутка не удалась…

Я пытаюсь вытереть слёзы, но от этого становится только хуже: тушь размазывается под глазами. Вздыхаю тяжело и прерывисто, потому что мне не хочется мороженого. Я хочу вернуть свою сестру. Она — причина, по которой мне вообще нравилось есть мороженое, потому что так я чувствовала себя ближе к ней. Казалось, это был один из немногих моментов, когда мы не ссорились, а проникались друг к другу.

— Пожалуйста, перестаньте плакать, — просит кассир. — Вот, возьмите рожок мороженого. Сегодня за мой счёт.

И я хочу. Хочу взять этот рожок и позволить ему решить все мои проблемы, но понимаю, что это ничего не изменит. Никакое количество мороженого не сможет исправить мою жизнь. При мысли о том, что я заставляю себя съесть мороженое, меня тошнит, и я убегаю с заправки. Делаю глубокий вдох, чтобы успокоить нервы, и чувствую, как первые капли падают мне на лицо.

Дождь, застрявший в облаках надо мной, наконец-то вырывается на свободу. Сначала мелко моросит, а затем обрушивается ливнем, заливая меня с головы до пят. Мои туфли жалобно скрипят, пока я вновь иду вдоль дороги.

Я бесцельно бреду по городу, волоча свою школьную сумку по асфальту. Я не могу вернуться в школу и домой пойти не могу. Я в ловушке.

Не могу сказать, сколько проходит времени, но начинает смеркаться, и, словно на автопилоте, я оказываюсь на мосту.

Том самом, где погибла Мэллори.