Было ли ей больно при падении? Наверняка было.

Оклендский мост находится совсем недалеко от нашего дома, и движение по нему не очень интенсивное. Это старый мост с каменными парапетами по обеим сторонам вместо обычных перил, и он пересекает самую мелкую часть реки.

Кладу руки на мокрую каменную стену и подтягиваюсь. Я уже много раз это делала. Сажусь, свесив ноги с края, и смотрю, как вода перекатывается через камни.

Мэллори не могла выжить после падения: здесь слишком мелко, нужно идеально рассчитать прыжок, чтобы не удариться об один из камней, торчащих из воды. И всё же её тело до сих пор не найдено. Единственное логичное объяснение — его унесло течением. Вероятно, оно осело на дно Оклендского озера. Но даже после тщательного обыска каждого дюйма его так и не обнаружили. Её тело нигде не всплыло по сей день.

В лёгких не хватает воздуха, я задыхаюсь от рыданий, сидя под проливным дождём, потому что чувствую, что заслуживаю страдать.

Я была ужасной сестрой: столько времени потратила на ссоры и зависть к её совершенству. Но если бы я могла вернуться в прошлое, то с удовольствием просто сидела бы в углу и молча наблюдала, как она занимается своими делами. Я бы всё отдала, чтобы снова оказаться с ней в одной комнате и увидеть её улыбку. Я бы попросила прощения за все обидные слова, которые наговорила в последний раз. При мысли о тех неосторожных словах в груди разливается жгучая боль, а когда я вспоминаю о том, как бросила её, меня охватывает чувство вины.

Я тогда злилась, потому что думала, что Мэллори и папа намеренно игнорируют меня. Я нашла мамин адрес в каком-то юридическом документе, который не предназначался для моих глаз, и решила во что бы то ни стало найти её. Мы с мамой не виделись с того дня, как она уехала, и я хотела верить, что найду её. Для меня было важно, чтобы она оказалась там, ведь на все мои попытки связаться с ней я ни разу не получила ответ. Мама словно испарилась из нашей жизни, и мне отчаянно хотелось вернуть её и доказать себе, что я достойна её любви.

Я была готова умолять, если придётся.

Всю свою жизнь я жаждала маминого внимания, которого всегда было катастрофически мало, но даже те редкие светлые моменты затмевали плохие. Они заставляли меня тянуться к ней, невзирая на то, как мучительно больно было находиться рядом всё остальное время.

Мэллори отказалась отвезти меня к маме и даже не позволила поговорить об этом.

На следующий день я забралась на подоконник одного из школьных окон второго этажа и, свесив ноги, смотрела вниз на своих одноклассников. Если сестра не собиралась уделять мне должного внимания, я знала, как его добиться. Заметив меня, Мэллори пришла в ярость и бросилась ко входу в школу.

Она ворвалась в классную комнату, тяжело дыша и опираясь на дверной косяк. Я обернулась и помахала ей. Она тут же подлетела ко мне и схватила за лацкан пиджака:

— Что с тобой не так? Ты что, пытаешься свести меня с ума?

Я давно поняла: если меня не замечают, когда я веду себя хорошо, значит, нужно по максимуму использовать то внимание, которое мне уделяют, когда я веду себя плохо. Поэтому лишь улыбнулась:

— Разве ты уже не сумасшедшая?

Сестра стиснула зубы и, сглотнув, поджала губы, заставляя себя не делать и не говорить ничего опрометчивого. Она была «безупречной Мэллори», а «безупречная Мэллори» не должна выходить из себя.

— А если бы с тобой что-то случилось?

К горлу подступил ком. Тот самый, который я пыталась подавить с прошлой ночи, стараясь сорвать с себя маску фальшивой уверенности.

— Не похоже, чтобы тебя это заботило, — огрызнулась я.

— Ох, заткнись, соплячка!

Наступила секундная тишина, затем я сказала:

— Это ты не хочешь отвезти меня к маме.

У Мэллори отвисла челюсть:

— Так вот в чём дело? Ты серьёзно? Зачем нам туда ехать?

— Потому что мама…

— Мама нас бросила и никогда не вернётся! — Её лицо покраснело, губы задрожали. — Почему ты этого не понимаешь?

Слова, острые как ножи, ранили меня. Каждое из них вонзалось прямо в сердце. Мои глаза наполнились влагой.

— Тебе-то откуда знать?

— Просто знаю, ясно? — Мэллори покачала головой: — Ты не можешь устраивать такие выходки только потому, что расстроена. Как ты думаешь, почему мама… — Она осеклась и прикрыла рот.

— Мама что? — крикнула я и толкнула сестру, потому что она была готова сказать то, что я уже знала: мама ушла из-за меня.

Мэллори опустила глаза и слегка приоткрыла рот, чтобы прошептать:

— Я не хотела говорить это.

— Нет. Закончи своё предложение!

Она мотнула головой.

— Ладно, если ты не хочешь везти меня, я позвоню папе и попрошу его, — заявила я и достала телефон из кармана пиджака.

Мэллори вырвала его из моих рук и держала так, чтобы я не могла до него дотянуться.

— Не смей! — разозлилась она. — У него и так достаточно забот!

Я отступила на шаг.

— Что это значит?

На её глазах выступили слёзы.

— Ты всегда всё портишь. Он занят работой!

— Ничего я не порчу, — слабо возразила я. Голова закружилась, ноги словно налились свинцом.

— Ты буквально висела за окном две минуты назад! Папа не знает, что с тобой делать! Отправить тебя в школу-интернат? Нанять психотерапевта? Или репетиторов? Мы все измотаны, и иногда я не понимаю, почему мне приходится иметь дело с…

— Иметь дело с чем?

Я прикусила губу, стараясь не заплакать. Она была моей сестрой и должна была любить меня, но мы были как масло и вода. Мы не ладили. По крайней мере, не так, как раньше.

— С тобой, Эмма, — сглотнув, ответила Мэллори. Её челюсть напряглась, когда она посмотрела на меня. — Неудивительно, что мама ушла! Ты правда думаешь, что ей нужна дочь, которая постоянно создаёт проблемы?

Моя грудь тяжело вздымалась, а по щекам потекли слёзы. Я хотела причинить Мэллори такую же боль, какую она причинила мне.

— Похоже, идеальная дочь ей тоже не нужна!

У неё перехватило дыхание, в глазах отразилось напряжение.

— Хватит! Просто остановись, Эмма! Мне так надоело заботиться о тебе!

Она понятия не имела, каково это — быть её сестрой. Быть невидимкой, потому что все её достижения затмевали меня.

— Хорошо, — сказала я, отталкивая её, — я больше не заставлю тебя страдать. — И выбежала из класса.

— Эмма, постой!

Я остановилась. Сердце бешено колотилось в груди, желудок скрутило. Я обернулась и взглянула на свою безупречную сестру — на девушку, которая не знала, каково это — стараться. Девушку, которая должна была стать следующей лучшей выпускницей. Девушку, которую все любили без усилий.

— Просто чтобы ты знала, я тоже тебя ненавижу, Мэллори! Всё в тебе меня бесит! Я хочу, чтобы ты исчезла! — Мой голос сорвался, осип от гнева, приправленного болью.

Я не стала ждать её ответа, не стала смотреть, ранили её мои слова или нет. Выбежала из школы без телефона и без плана. Единственное, что я знала: я должна увидеть маму, даже если придётся идти пешком.

Я сказала Мэллори, что ненавижу её. Это были мои последние слова, адресованные ей. Я сказала, что хочу, чтобы она исчезла.

И тогда она исчезла…

Слёзы стекают по моим щекам, пока я смотрю на воду под мостом, наблюдая, как дождь рябит по поверхности. Мне кажется, что мир плачет вместе со мной, ощущая её потерю так же глубоко, как и я. Вечная мука от пустоты, которую она оставила в моей жизни.

Жаль, что я не сказала ей, что на самом деле чувствовала.

Я любила сестру, но не осознавала, насколько сильно, пока её не стало. Я не осознавала, как опустошённо буду чувствовать себя после её смерти. Да, мы ссорились, но, оглядываясь назад, я понимаю, что Мэллори просто пыталась заменить маму. Она изо всех сил старалась заботиться обо мне, а я всё усложняла, потому что была обижена.

Теперь у меня никого нет, но, возможно, я это заслужила. Вспоминаются последние мамины слова перед её уходом: «Если ты хотела моей любви, стоило вести себя лучше».

Она была права, и, возможно, если бы я вела себя лучше, как подобает хорошему человеку, с нами никогда бы не случилось ничего плохого. Наша мама была бы достаточно счастлива, чтобы остаться. Моей сестре не пришлось бы брать на себя всю ответственность, оставленную мамой. Я бы помешала Майлзу превратиться в монстра. И папа не избегал бы меня, потому что Мэллори была бы жива.

Над головой грохочет гром, возвращая меня в реальность. Я вытираю лицо, но оно снова промокает за секунды. Мне стоит пойти домой, чтобы не заставлять папу волноваться.

Я почти слышу, как он зовёт меня издалека, и поворачиваюсь, чтобы ступить на скользкие камни, но, когда поднимаю ногу, она соскальзывает. Я падаю, ударяясь о парапет. Вскрикиваю, пытаясь ухватиться за каменную кладку, ища опору, но камни слишком гладкие.

Ветер завывает, словно крича моё имя.

Мои глаза расширяются от ужаса, когда мокрые пальцы окончательно соскальзывают с камней, и я срываюсь вниз.

Падаю…

Желудок подпрыгивает к горлу, когда мой пронзительный крик, вырвавшийся из груди, мгновенно поглощается водой, о которую я ударяюсь. Холод пронизывает тело, как тысячи маленьких ледяных иголок. Река оказывается намного глубже, чем ожидалось, и я, словно якорь, начинаю тонуть в её тёмных водах. Глубина кажется невозможной — словно каменистое дно исчезло. Свет уличных фонарей расплывается на поверхности надо мной.

Моё тело забывает, как двигаться, и меня затягивает всё глубже в эту тьму. Здесь должны быть камни, и я уже должна была удариться о дно, но, кажется, река бездонна.

Зависаю в невесомости, по моим ощущениям, на целую вечность, пока не включается адреналин и я не начинаю отчаянно размахивать руками и бить ногами. Лёгкие горят от недостатка кислорода, в ушах звенит.

Рассекаю воду, сложив ладони лодочкой, с последним усилием выталкиваю себя наверх и, как только голова показывается на поверхности, хватаю спасительный глоток воздуха. Вода плещет мне в лицо, когда я смотрю на мост, с которого только что упала. Не понимаю, почему со мной всё в порядке. Выплёвывая воду, которая попадает мне в рот, плыву к берегу, пока не наступаю на каменистое дно. Выбираюсь из реки и, тяжело дыша, валюсь на берег.

Почему я уцелела, а Мэллори нет? Мы обе упали с одного и того же моста. Это несправедливо.

Возможно, мне всё это снится или мерещится, но мысли путаются. Адреналин бурлит в крови, когда я оглядываюсь на то место, куда упала. Камни снова там.

Голова раскалывается, я не могу отдышаться. Такое ощущение, что меня сбил грузовик. Всё вокруг слегка расплывается, но я заставляю себя встать. Мне нужно уйти отсюда.

Каким-то чудом мне удаётся выбраться на главную дорогу. На подкашивающихся ногах я бреду до самого дома. Папы ещё нет, и даже если бы он был, я вряд ли смогла бы заставить себя рассказать ему о том, что только что произошло. Я и сама в это не верю.

Мой разум лихорадочно пытается осмыслить происходящее, но как только голова касается подушки, веки тяжелеют, и я проваливаюсь в сон, слишком уставшая, чтобы держать их открытыми.

***

Будильник надрывается на прикроватной тумбочке, и я, подскакивая на кровати, хлопаю по ней, пока моя ладонь не натыкается на твёрдый пластик. Ненавижу свой будильник, но, признаюсь, если бы он не был таким раздражающим и громким, я бы не просыпалась. Чтобы вынырнуть из сна, мне буквально нужна сирена.

Я щурюсь от яркого солнечного света, проникающего сквозь кружевные занавески. Голова раскалывается, будто молоток безжалостно стучит по вискам, а мышцы болят от простого перемещения веса.

Я ещё никогда так не радовалась пробуждению в своей постели. Вчерашний день — всё как в тумане, или, может быть, кошмар? Как бы там ни было, я с наслаждением ощущаю мягкость постельного белья на своём теле.

Неужели я действительно упала с моста? Нет, это не может быть правдой, ведь тогда меня постигла бы та же участь, что и Мэллори.

Я вздрагиваю, натягиваю одеяло на голову и снова закрываю глаза.

Дверь скрипит, и в комнате раздаются шаркающие шаги папы.

— Пора вставать, — сообщает он.

Папа? В моей комнате? Не помню, когда он заходил сюда в последний раз. Он пришёл из-за вчерашнего? Узнал, что я упала с моста? Или ему позвонили из школы и рассказали, что я прогуляла?

Выглядываю из-под одеяла, ожидая, что папа опустит глаза, боясь встретиться со мной взглядом, но он смотрит прямо на меня. Вместо джинсов и фирменной футболки на нём костюм, который он носил раньше. Папа едва не спотыкается, подходя к моей прикроватной тумбочке, чтобы поставить на неё чашку с кофе.

— После школы прибери в своей комнате. Это уже никуда не годится, — кривится он и смотрит на свои часы. — Мне пора идти. Я опаздываю.

Затем он наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб, желает хорошего дня и выбегает за дверь.

Я остаюсь лежать в постели, ошеломлённая. Не могу пошевелиться, потому что мне кажется, что папа мне привиделся. Что только что произошло? Он поцеловал меня так, как целовал, когда я была маленькой. Впервые за год я не чувствую себя грязной и недостойной.

Неохотно свешиваю ноги и засовываю их в тапочки. Голова болит, но я не могу прогулять школу после того, как папа так ко мне отнёсся. После того, как он меня поцеловал.

Моя комната, как обычно, в хаосе, и папа прав. Мне нужно её убрать. Ничто не лежит на своём месте, и я почти спотыкаюсь о мокрую кучу одежды на полу. Это моя школьная форма. Она мокрая, но я не могу вспомнить вчерашний день правильно.

Я миллион раз смотрела на эти острые камни. Если бы я действительно упала с моста, то приземлилась бы на них, а не ушла глубоко под воду, верно? Трясу головой, надеясь прояснить мысли, но это лишь усиливает боль в висках.

Ощупываю карманы мокрого пиджака, где обычно храню телефон, и, конечно же, он там. Достаю его, и мои опасения подтверждаются: он тоже мокрый.

Сколько бы я ни нажимала на кнопку включения, телефон не включается. Можно, конечно, попробовать положить его в пакет с рисом, но сомневаюсь, что у меня получится его воскресить. Не нужно быть гением, чтобы понять, что он окончательно вышел из строя. Вот вам и «хорошая дочь». Папа будет разочарован, когда я скажу ему, что испортила ещё один телефон.

Вздыхаю и откладываю телефон в сторону, потому что не могу сейчас об этом думать. У меня и так достаточно забот: нужно придумать, как оправдаться за прогул вчерашних уроков. Может быть, мне удастся скрыть это от папы и не испортить ему настроение.

Подхожу к своему шкафу, чтобы поискать другую школьную форму. Нахожу её в глубине, но, когда надеваю рубашку, пуговицы на ней натягиваются. Скорее всего, она села после стирки из-за моих ужасных навыков. Кожа просвечивает там, где рубашка расходится между пуговицами. Чтобы прикрыть это, натягиваю школьный свитер вместо пиджака. Затем, пошатываясь, спускаюсь по лестнице и выхожу на улицу с чашкой кофе в руке.

С облегчением выдыхаю, не обнаруживая табличку на газоне. Надеюсь, я отпугнула риелтора раз и навсегда.

Сегодня дорога до школы пролетает быстрее. Я прохожу мимо поля мистера Кэмпбелла, пытаясь успокоить нервы по пути, но мигрень не отпускает. Каждый второй шаг отдаётся пульсирующей болью, как будто в такт сердцебиению.

Я щурюсь, глядя вперёд, на дорогу, а солнце припекает, согревая мне спину через свитер и заставляя меня признать его присутствие. Я не помню, чтобы прогноз обещал солнце. Я думала, что всю неделю будет пасмурно.

Вскоре я вижу вход в школу. Здесь полно прибывающих машин и учеников. К счастью, никто не смотрит на меня, пока я иду. Может быть, все просто продолжат игнорировать меня и притворятся, что вчерашнего дня не было. Я бы предпочла именно это.

Замечаю впереди парня с вьющимися тёмными волосами, на которого падает солнечный свет. От этой узнаваемой осанки — одно плечо чуть ниже другого, руки в карманах — у меня перехватывает дыхание.

Я замираю на месте, и камень опускается на дно моего желудка. Меня сейчас стошнит.

Передо мной стоит мой враг. Человек, которого я ненавижу больше всего на свете.

Моё сердцебиение учащается, лоб мгновенно покрывается испариной. Как такое возможно? Он же в тюрьме. Или, по крайней мере, должен там быть.

И всё же, всего в нескольких шагах от меня стоит Майлз Грин.