Наши дни

2 апреля 2025 года

Солнце больше не светит, а если и светит, то я этого как-то не замечаю.

Со дня смерти Мэллори прошёл почти год, и каждое утро для меня одинаково. Я просыпаюсь по будильнику, с трудом поднимаюсь с постели и натягиваю школьную форму: тёмно-синюю клетчатую юбку, белую рубашку на пуговицах, фирменный красный галстук старшей школы Кардейл и пиджак. Затем не спеша иду по коридору к лестнице и замираю, глядя на выцветшее пятно на стене — там раньше висела фотография мамы.

Она висела прямо у окна, и солнечные лучи целовали мамино прекрасное лицо. На той фотографии её улыбка растянулась от уха до уха — такая широкая, что сразу было видно, насколько она искренняя. Мама тогда только выиграла свой первый конкурс красоты, была вся такая молодая и счастливая, так полна жизни. У неё не было ни богатства, ни связей, но по выражению её лица никто не догадался бы об этом. Казалось, что с лентой победительницы на груди она владела целым миром.

Я часто задумывалась о том, что делало её такой счастливой. Мне казалось, если я найду этот тайный ингредиент, то смогу снова вернуть ей ту самую улыбку.

— Я могла бы стать звездой, — повторяла мама, глядя на свой портрет. Её печальные глаза наполнялись влагой, словно сама мысль о несбывшемся причиняла ей острую боль.

Каждый раз, когда она задерживалась у лестницы, Мэллори оттаскивала меня назад, уводя в другую комнату, как будто подглядывать было неправильно, как будто этот момент — секрет, о котором нам знать не положено.

— Почему она так делает? — спросила я однажды у сестры.

— Потому что ей грустно, — ответила она.

Я не понимала, почему мы должны прятаться, но Мэллори настаивала, что мы не можем помочь маме. До сих пор помню, как она прошептала мне на ухо:

— Это мы — причина её грусти.

«Мы — причина её грусти».

Она никогда не хотела быть матерью. Ей суждена была великая судьба, а её заставили взять на себя роль, к которой не лежала душа. Все наши просьбы и мольбы не могли заставить её остаться.

В день, когда мама собирала чемоданы, она выглядела отрешённо, её лицо было непроницаемым. То, что я плакала перед ней и хватала её за руку, пока она шла к машине, не имело значения.

— Пожалуйста, не уезжай, — умоляла я.

Мама стряхнула мою руку:

— Я так больше не могу!

— Пожалуйста. Я стану лучше. Я больше никогда тебя не огорчу, — взмолилась я снова.

Она закатила глаза:

— Прекрати!

Её резкость заставила меня отступить.

— Ты что, не любишь меня?

Я затаила дыхание, ожидая ответа на вопрос, который мучил меня годами.

Мать должна любить своего ребёнка — это общеизвестная истина, но моя, похоже, замечала меня только тогда, когда я вела себя плохо.

Она замялась на мгновение, затем посмотрела мне прямо в глаза и сказала:

— Если ты хотела моей любви, стоило вести себя лучше.

Вот и всё. Это были последние слова, которые мама сказала мне на прощание.

Я вхожу в столовую, где меня ждёт пустой стол, слишком большой для одного человека. На столе лежат маффин и банан, которые папа оставил для меня перед уходом. Я знаю, что он старается, но мне нужен он сам, а не это. Мне не хватает того папы, который заходил в мою комнату сразу после работы, как бы поздно ни было, чтобы почитать сказку на ночь. Того папы, который, несмотря на свою шестидесятичасовую рабочую неделю, нёс меня на плечах, когда мы шли по улице, просто потому, что мои ноги устали.

С самого детства нас с сестрой часто называли «штампованными детьми», поскольку я была её точной копией. У нас были одинаковые тёмно-каштановые волосы и карие глаза. Губы Мэллори были чуть полнее, а обувь — на размер больше, но, стоя рядом, мы выглядели почти как близнецы, и иногда я думаю, не поэтому ли папа теперь на меня даже не смотрит.

Я — постоянное напоминание о том, что Мэллори больше нет, и мне никогда не стать такой, как она, ведь, несмотря на внешнее сходство, на этом наши общие черты заканчивались. Сейчас я уже выпускница, но с трудом продираюсь — почти тону, если честно — сквозь дебри школьной программы, а моя сестра в прошлом году была на пути к тому, чтобы стать лучшей ученицей выпускного класса.

Она точно знала, чего хочет от жизни. Ей приходилось это знать, ведь у неё был чёткий план на всё: с момента пробуждения до отхода ко сну. Мэллори придерживалась строгого распорядка, каждая секунда была на счету, и она ненавидела, когда её отвлекали. Я была для сестры постоянным отвлекающим фактором, поэтому большую часть времени держалась от неё подальше, но теперь не могу отделаться от мысли: если бы я уделяла ей больше внимания, смогла бы спасти её? Смогла бы остановить Майлза?

Подношу стакан с водой к губам, делаю глоток, чтобы подавить подступивший к горлу ком. Пустое место папы за столом ощущается болезненно, как заноза.

Я стараюсь стать лучше: быть спокойнее, умнее. Стараюсь больше не создавать проблем и убеждаю себя, что делаю это ради него. Но правда в том, что я больше не испытываю желания познавать мир. Он не так чудесен, как казалось юной Эмме. Он полон тьмы — боли и страданий, — и как только эта тьма поглощает тебя, нет смысла гнаться за светом. Тьма всегда побеждает. Каждое счастливое воспоминание омрачается реалиями жизни и становится грустным.

Чувствую тяжесть и одиночество.

Иногда мне хочется снова стать той девочкой, которая радовалась бесконечным возможностям солнечного дня. Той юной мной, что бегала по двору, пока в боку не начинало покалывать от слишком частого дыхания, ловила пауков в доме и выпускала во двор (пока кто-нибудь не раздавил их ботинком) и тайком сбегала со школы, чтобы купить мороженое в ближайшем продуктовом.

Всё казалось приключением. Я жила полной жизнью каждый день, а теперь просто выживаю.

Глухой стук выводит меня из задумчивости. Сначала он кажется похожим на стук в дверь, но звук слишком уж монотонный — тук, тук, тук, тук — и явно доносится с нашего переднего двора.

Я заворачиваю маффин в салфетку и кладу его в сумку, затем иду к двери и распахиваю её.

В конце нашего двора мужчина в белой рубашке и тёмно-синих брюках устанавливает табличку «Продаётся» на границе нашего участка.

— Эй! — кричу я, бросаясь вперёд. — Что вы делаете?

Он поднимает на меня взгляд, протягивает руку и представляется с улыбкой:

— Роджер Смит.

Я поджимаю губы и упираюсь руками в бока:

— Ладно, мистер Смит, и что же вы, по-вашему, делаете?

Он убирает руку и потирает затылок.

— Объявление выходит сегодня, поэтому я хотел убедиться, что…

— Объявление? О чём вы говорите?

Моё сердце уходит куда-то в пятки, во рту пересыхает, когда я смотрю на табличку с раздражающим изображением лица Роджера и крупными красными буквами «ПРОДАЁТСЯ». Здесь наверняка какая-то ошибка. Этот дом для меня гораздо больше, чем просто жильё. Это был дом Мэллори, дом нашей мамы.

Роджер хмурится, бросая взгляд поверх меня.

— Ваш отец дома?

— Что?

Сердце начинает колотиться так сильно, что, кажется, вот-вот выскочит из груди.

— Джон говорил, что будет занят сегодня, но он ещё здесь? — бубнит мужчина, но я перестаю слушать. Его слова — лишь фоновый шум к тому ужасу, который я начинаю испытывать.

Это неправда: папа бы мне сказал. Нельзя просто продать дом, не посоветовавшись с теми, кто в нём живёт. Этот человек не может говорить правду. Папа никогда бы так со мной не поступил.

— Нет! — кричу я, обхватываю руками столб таблички и вырываю его из земли.

— Эй! — возмущается мистер Смит, пытаясь схватить меня за руку. — Я просто делаю свою работу.

Я швыряю табличку на землю и топчу её, пинаю до тех пор, пока она не трескается.

— Мы не продаём наш дом!

Я надеялась, что уничтожение таблички заставит меня почувствовать себя лучше, но это не унимает жгучей боли в сердце. Неужели папа на самом деле решил продать наш дом?

Миссис Майерс, которая поливала цветы на своём газоне, бежит к нам.

— Эмма, всё в порядке!

Вовсе нет.

Она хватает меня за руку, оттягивая назад, и я позволяю ей. Не могу бороться со старушкой. Роджер поднимает табличку и отступает, смахивая грязь со своего поцарапанного изображения на ней.

— Я вернусь, когда мистер Адлер будет дома.

— Не утруждайтесь! — кричу я, сжимая кулаки и замахиваясь в пустоту, так как риелтор уже далеко от меня.

Он торопится обратно к своей машине и заводит её всего через несколько секунд после того, как запрыгивает, но миссис Майерс не отпускает меня, пока мистер Смит не отъезжает на безопасное расстояние — достаточно далеко, чтобы я не могла догнать его машину и нанести ещё больший ущерб.

— Разбитая вывеска не остановит твоего отца от продажи дома, — качает головой соседка.

Я смотрю на неё глазами, полными гнева и слёз. Ноздри раздуваются, губы дрожат.

— Вы знали?

Она вздыхает, потирая лоб.

Миссис Майерс и её муж живут по соседству: их дом, наш и тот, который раньше принадлежал семье Майлза.

— Я подозревала, что это лишь вопрос времени, — отвечает соседка.

Почему она говорит так, будто продажа дома — это вполне естественно? Неужели все, кроме меня, ожидали этого?

— Что вы имеете в виду?

Миссис Майерс переводит взгляд на небо. Наверное, так ей проще, чем смотреть на меня.

— Как ему теперь платить за этот дом?

Стискиваю зубы, чтобы не закричать. Она права, но я не хочу признавать это. Не хочу признавать, насколько изменилась моя жизнь. Время остановилось после смерти Мэллори. Папа часами искал её по берегам реки, а после того, как ему сказали, что она «предположительно мертва», едва находит силы, чтобы вставать по утрам с постели.

После ухода мамы Мэллори заботилась о нас, и никто из нас не знал, что делать без неё. Мы до сих пор не знаем.

Папа притворяется, что выполняет отцовские обязанности, но это не то же самое. В нём не осталось искры. Он словно оболочка человека, которым был раньше, и это так печально.

Миссис Майерс прокашливается.

— Почему бы тебе не зайти позавтракать?

Я всхлипываю и качаю головой:

— Нет. Мне нужно в школу.

Последнее, чего мне хочется, — это сидеть за её кухонным столом и рассказывать о своих чувствах. Она понятия не имеет, через что я прохожу и каково это, когда твоя жизнь рушится в одночасье и нет надежды, что всё исправится. Вот чего мне хочется: я хочу вернуть свою прежнюю жизнь. Она не была идеальной, но была лучше, чем сейчас.

— Хорошо, — вздыхает Миссис Майерс, обеспокоенно глядя на меня. — Просто постарайся не попадать в неприятности.

Неохотно киваю и ухожу.

Это неправильно. Этот дом — всё, что у меня осталось от Мэллори. И от мамы. Я не хочу, чтобы его у меня отняли. Разве я ещё недостаточно потеряла?

Мы живём примерно в пятнадцати минутах ходьбы от старшей школы Кардейл, или в десяти, если срезать через кукурузное поле мистера Кэмпбелла. Но сейчас у меня нет сил на бег, если он меня вдруг заметит.

Я смотрю себе под ноги, с трудом переставляя их одну за другой по тротуару. С неба срывается капля и приземляется мне на голову. Смотрю на облака и загадываю, чтобы пошёл дождь. Бросаю вызов Вселенной, чтобы она сделала мою жизнь ещё более несчастной, чем она есть сейчас.

Возможно, я пугаю её, потому что добираюсь до школы без малейшего намёка на дождь. Однако небольшого облегчения недостаточно, чтобы поднять мне настроение.

Школьный двор утопает в аккуратно подстриженных кустах и деревьях, которые контрастируют с трёхэтажным кирпичным зданием. Окна с белой отделкой настолько велики, что занимают почти столько же места, сколько и кирпичная кладка.

Для многих это место возможностей и отражение их высокого положения в обществе: родители гордятся тем, что их дети учатся в старшей школе Кардейл, считавшейся первой ступенькой на пути поступления в Йельский и Гарвардский университеты. Для меня же это просто ещё одно место, где я не чувствую себя своей.

После смерти Мэллори все относятся ко мне как к прокажённой, делая вид, что меня не существует. Многие отказываются верить в то, что это сделал Майлз, а те, кто верят, винят меня и мою семью.

«Судить его как взрослого — слишком сурово», — говорят они. Некоторые ученики нашей старшей школы даже устраивали протесты с плакатами у здания суда. Ходят слухи, что Майлз отказался оспаривать обвинения. Он признал себя виновным, несмотря на рекомендации своего адвоката.

В данный момент я чувствую себя слишком уставшей и равнодушной, чтобы волноваться. К тому же я давно привыкла быть одна.

Входя в школу, я ожидаю увидеть привычную картину, как одноклассники отворачиваются от меня, пряча взгляды, но сегодня все странно перешёптываются, глядя мне вслед.

Коридор полон учеников, как будто они ждали меня, и жар поднимается по затылку. Чего они хотят?

Я иду к своему шкафчику, провожаемая косыми взглядами и приглушёнными голосами, но резко останавливаюсь, крепче сжимая лямки рюкзака, и сглатываю.

На шкафчике жирными красными мазками краски, настолько свежими, что они стекают по металлической двери, выведено одно слово: «Лгунья». Под ним скотчем приклеен сложенный лист бумаги.

Я отрываю его и разворачиваю, обнаруживая штраф за нарушение правил дорожного движения с фотографией в углу. За рулём Майлз, а рядом с ним девушка. Фотография размытая и пикселизированная, но кто-то большими буквами написал моё имя и указал на него стрелкой.

Штраф выписан 5 апреля, в 16:36.

Прямо перед смертью Мэллори.