Ставлю машину на парковку и выхожу. Жаль, что пришлось парковаться так далеко, но выбора не было — свободных мест поближе не осталось.

Запираю машину и засовываю ключи обратно в карман.

Жаркое солнце палит нещадно, пока я иду обратно к закусочной. Кофе ещё не подействовал. Я так устал, что боюсь, если перестану двигаться, то тут же усну.

Приближаясь к закусочной, я замечаю у входа кого-то с тёмными волосами.

Это Эмма.

Я ускоряю шаг, перехожу на лёгкий бег — и чем ближе подхожу, тем отчётливее вижу, что она расстроена.

Она обнимает себя, словно пытаясь утешить. Когда наши взгляды встречаются, моё сердце падает в пятки.

Эмма плачет. Её глаза красные, а по щекам текут слёзы.

Я замедляю шаг, подходя к ней:

— Что случилось?

Она сглатывает, её губы дрожат:

— Куда ты пропал?

— Меня попросили переставить машину, — отвечаю я, не в силах отвести взгляд от её искажённого болью лица.

— Ты хоть представляешь, что я подумала, когда вышла на улицу и увидела, что твоей машины нет? — Эмма вытирает слёзы рукавом, но они тут же появляются снова.

Я никогда не видел её такой расстроенной, и мне становится не по себе. Стою, как вкопанный, не зная, как её утешить.

Она решила, что я её бросил. Как она могла подумать иначе? Стоило ей только отвернуться, как я исчез.

Подойдя ближе, Эмма толкает меня в плечо.

— Ты поклялся, что не уйдёшь из поля моего зрения, — кричит она срывающимся голосом.

Я чувствую укол вины в груди от вида её слёз, потому что понимаю, что это я стал их причиной. Я обещал ей, что ничего не сделаю Мэллори, но одних слов недостаточно. Не после того, что она видела.

Нужно как-то доказать Эмме, что она может мне верить, но слова застревают в горле.

— Я думала, ты… — Её губы дрожат, она не может закончить предложение.

— Возьми меня за руку, — прошу я, вспоминая все те разы, когда Эмма просила взять её за руку в детстве.

Она смотрит на мою руку, дрожащую перед ней, влажными глазами, но не двигается с места. Я сам беру её ладонь и переплетаю свои пальцы с её:

— Если будешь держаться за меня, я никуда не смогу уйти без тебя.

Жду, что она что-нибудь скажет. Что угодно. Я согласен даже на самое лёгкое ответное прикосновение…

Эмма внезапно придвигается ближе — словно в замедленной съёмке — и кладёт голову мне на плечо. Я не привык к такой робости со стороны Эммы. Обычно она действует напористо и решительно. Возможно, именно поэтому по моей спине пробегает нервная дрожь.

Я едва дышу, сердце подскакивает, когда её руки обвивают мою талию. В тот же миг понимаю: я до сих пор к ней не остыл, потому что не хочу, чтобы она отстранялась. Хочу держать её вот так близко. Хочу защитить, чтобы ей больше никогда не было боли. Я не в силах изменить того, что она видела, но не позволю этому повториться.

Я обнимаю её в ответ, крепко прижимая к себе:

— Я тебя не брошу.

— Обещаешь?

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы увидеть её лицо, покрасневшие щёки и опухшие глаза. Смахиваю её слёзы и не спешу опускать руку.

— Клянусь, — произношу я. Эмма кивает, но этого недостаточно. Мне нужно, чтобы она безоговорочно верила мне. — Посмотри на меня. Разве я лгу?

Её взгляд скользит по мне, пока не встречается с моим:

— Нет.

— Всё будет хорошо, — улыбаюсь я.

— Хорошо, — соглашается Эмма и делает глубокий вдох, чтобы успокоиться.

Я смотрю в её заплаканные глаза, и моё сердце сжимается от желания помочь ей.

— Можем ли мы забыть последние несколько лет? Хотя бы на сегодня? — спрашиваю я.

— Я не знаю как, — отвечает она, кусая губы.

— Давай попробуем, — предлагаю я. — Давай притворимся, что просто проводим время вместе, как раньше.

— Зачем тебе это?

— Потому что я скучаю по тебе.

Она колеблется, глядя на меня и размышляя. Я могу только догадываться, что творится у неё в голове. Но потом она кивает:

— Хорошо. Только на сегодня.

Мои губы невольно приподнимаются в улыбке. Я вновь нахожу ладонь Эммы и сжимаю в своей:

— Давай вернёмся внутрь.

Я держал её за руку бессчётное число раз раньше, но сейчас всё иначе, чем в детстве. Шутки кончились. Я чувствую её ладонь так остро, словно по руке пробегает электрический разряд, и в то же время не хочу отпускать.

Я хочу снова привыкнуть к этому ощущению и стараюсь не думать о том, что будет дальше. Не могу отделаться от мысли, что эта Эмма здесь чужая, и это меня нервирует. Боюсь, что стоит мне отвернуться, и она растворится в воздухе.

Сжимаю её ладонь ещё крепче: я только что вернул свою Эмму и не хочу снова потерять её, особенно сейчас, когда за какие-то считанные часы мы продвинулись дальше, чем за годы.

Мне неизвестно, что принесёт завтрашний день. Я знаю только одно: сегодня она рядом со мной, и я не собираюсь терять ни минуты. Буду относиться к сегодняшнему дню так, будто это единственный день, что нам отведён.

А вдруг так и есть?

***

Позавтракав, мы возвращаемся к машине и снова оказываемся в тупике, пытаясь придумать, чем заняться дальше. У нас впереди целый день, ещё даже девяти нет.

— Я выбрал закусочную. Теперь твоя очередь выбирать, — подмигиваю я Эмме.

Она чешет затылок:

— Понятия не имею.

— Не верю. Ты же Эмма Адлер, ради всего святого! У тебя идеи появлялись с той секунды, как ты родилась.

Она застенчиво улыбается:

— Ну, насчёт этого я не уверена.

— Это правда, — настаиваю я. — Закрой глаза и скажи мне первое, что придёт в голову.

Эмма крепко зажмуривается и поджимает губы, задумываясь. В этот миг я вижу проблеск прежней Эммы — той самой, игривой, какой она была.

— Знаю! — восклицает она.

— О, ты знаешь?

На её лице появляется лукавая усмешка:

— Да.

— Мне стоит волноваться?

— Не-а, — машет она рукой. — Всё будет в порядке.

— Ну, не знаю… — вздыхаю я. — Мне кажется, ты слишком уж взволнована тем, что выбрала.

Эмма выпрямляется и качает головой:

— Будет весело.

— Куда едем?

Она достаёт телефон и начинает искать что-то на карте. Наконец, найдя нужное, она показывает мне адрес:

— Хочу поехать в этот секонд-хенд.

— Секонд-хенд? — Я даже не могу предположить, что она задумала, но не стану спорить, раз она так рада по этому поводу.

— О, да… — мечтательно вздыхает Эмма, едва сдерживая улыбку, и блеск, которого не хватало в её глазах, снова появляется.

Заводя машину, я тянусь к её руке. На долю секунды меня охватывает страх, что она не позволит мне снова держать её, но Эмма не отстраняется. Она ведёт себя так, будто это самая естественная вещь на свете.

По дороге она подсказывает мне маршрут, пока мы не добираемся до большого секонд-хенда в нескольких кварталах от закусочной.

Когда мы заходим внутрь, нас встречают белые флуоресцентные лампы, разноцветные ряды разномастной одежды и случайные предметы домашнего обихода.

Я наклоняюсь ближе и шепчу Эмме на ухо:

— Ты собираешься сказать мне, зачем мы здесь?

Её улыбка становится шире, и она тянет меня к стойкам с одеждой:

— Мы будем играть в «секонд-рулетку».

Эмма произносит это так, будто мне известно, что это, но я никогда о таком не слышал.

Мы направляемся в мужской отдел, где по обе стороны от прохода висят тонны рубашек, и когда доходим до конца ряда, Эмма останавливает меня:

— Встань здесь.

Я делаю, как мне сказано.

Она буквально подпрыгивает от восторга:

— Я так давно хотела это сделать, но Мэллори всегда отказывалась.

— Так, теперь я точно волнуюсь.

— Оно того сто́ит, — заверяет Эмма. И смеётся.

И правда сто́ит. Она смеётся и улыбается. Моё сердце трепещет, когда от её улыбки на левой щеке появляется намёк на ямочку. Я ловлю себя на том, что засматриваюсь на её длинные ресницы, обрамляющие глаза, и в одно мгновение вспоминаю, как сильно я скучал по её лицу.

— Положи руку сюда, — подсказывает Эмма, кладя мою руку на ближайшую рубашку, затем бежит в другой конец ряда. — Теперь закрой глаза и иди вперёд. Когда я скажу остановиться, ты должен схватить любую рубашку, на которой окажется твоя рука.

— Ох, чёрт, — сокрушаюсь я, замечая широкий выбор перед собой. Здесь есть всё: от простых рубашек на пуговицах до тех, что больше подойдут для отпуска в тропиках. Зная Эмму, она наверняка попытается собрать самый нелепый наряд из возможных.

— Закрой глаза! — кричит Эмма с другого конца прохода.

Я зажмуриваюсь.

— Хорошо, — смеётся она. — Начинай идти.

Я шагаю вперёд, проводя рукой по рубашкам, пока иду на её голос.

— Иди дальше. Продолжай. Хорошо, теперь стоп! — командует Эмма.

Я медленно приоткрываю глаза, готовясь к худшему. Моя рука лежит на флуоресцентно-розовой рубашке с глубоким V-образным вырезом. Это не то, что я обычно ношу, но всё же лучше, чем рубашка с бахромой или в технике тай-дай[9], что висят дальше по проходу.

Эмма визжит от радости и подбегает ко мне. Вытаскивает рубашку, поднимает повыше, чтобы получше рассмотреть. Повернувшись, она прикладывает её к моей груди:

— Идеально.

— Ты так думаешь? Не слишком много розового?

Эмма разглаживает ткань:

— Ровно столько, сколько нужно, — подтыкает рубашку под мышку и берёт меня за руку, увлекая к другому ряду одежды. — Теперь нужно найти тебе брюки.

Мы почти бежим по магазину, но она права: это правда весело — заниматься чем-то таким, где всё остальное не имеет значения. Есть только мы, заставляющие друг друга смеяться.

Она снова ставит меня у края ряда с брюками и перемещается на другую сторону прохода. Здесь так много джинсов, я уверен, что приземлюсь на одни из них. Среди них лишь горстка других цветов, так что шансы на этот раз в мою пользу.

Я закрываю глаза, ожидая указаний Эммы.

— Можешь начинать, когда будешь готов, — подбадривает она.

На этот раз я иду быстрее, пытаясь усложнить ей задачу предугадать, к чему я прикоснусь.

— Стой! — командует Эмма.

Я резко останавливаюсь, ожидая увидеть свои пальцы на дениме, когда открываю глаза.

— Нет… — стону я.

— Да! — восклицает она.

Под моей рукой оказывается пара узких джинсов с леопардовым принтом. Как, чёрт возьми, я умудрился выбрать самые нелепые штаны во всём ряду?

— Ты ведь не заставишь меня надеть это?

— Конечно заставлю! — даже не пытается скрыть улыбку Эмма, снимая вешалку со стойки. — Этот наряд прекрасен. Это же настоящее произведение искусства!

Я сжимаю челюсти, сдерживая смех.

— Ладно, знаешь что? Теперь твоя очередь. — Я забираю у неё свой кошмарный наряд и веду в женский отдел магазина. — Приготовься, потому что, если мне придётся надеть это, я позабочусь о том, чтобы у тебя было что-то столь же отвратительное в пару.

Но Эмма совсем не волнуется. Встаёт в конце прохода в боевой стойке, касаясь рукой первой рубашки, будто ждала этого момента всю жизнь.

— На старт, внимание… Не жульничай! Отойди назад.

Она хмурится, немного отступая:

— Ты такой медлительный…

— Иди!

Эмма начинает бежать ко мне, заливаясь смехом. Её рука скользит по вороту водолазок и футболок с пайетками, но она так быстро приближается, что у меня нет времени на стратегию.

— Стоп! — командую я.

Она резко тормозит и тут же открывает глаза — без всякой робости, в отличие от меня. Снимает рубашку с вешалки и держит перед собой.

Рубашка глубокого синего цвета, вся в белых ромашках.

— Я надеялась на что-то более странное, — хмурится Эмма.

— Не волнуйся, как только ты её наденешь, она будет выглядеть странно, — поддразниваю я.

У неё отвисает челюсть, и она пытается шлёпнуть меня рукой. Я уворачиваюсь, смеясь.

— Ты хочешь выбраться отсюда живым? — спрашивает Эмма, сощурившись и сжимая руку в кулак.

Я хватаю её кулак и тяну её за собой:

— Пойдём посмотрим, сможем ли мы найти тебе какой-нибудь странный низ.

— На этот раз ты должен постараться.

— Постараюсь изо всех сил.

Эмма встаёт в конце прохода в той же позе, что и раньше, и на этот раз её рука оказывается на шалфейных брюках-клёш с бахромой по краю.

— Вот это хорошо! — радуется она, разглядывая золотую строчку вокруг карманов.

— Всегда пожалуйста, — отвечаю я.

Эмма одаривает меня глупой улыбкой в ответ:

— Пойдём примерять.

Я запрокидываю голову и стону.

— Не могу поверить, что ты заставишь меня надеть это, — ною я, приподнимая свой наряд.

— Будет мило смотреться.

— Я или наряд?

Её улыбка исчезает, сменяясь чистым потрясением и розовыми щеками.

Я прикусываю щёку, удивлённый тем, что эти слова сорвались с моих губ. Как будто я полностью потерял контроль над тем, что говорю.

Наши взгляды расходятся, и мы оба смотрим в пол.