От шока я забываю, как дышать. Я в ещё большем замешательстве, чем когда-либо. Я нравилась Майлзу Грину?!

До того как между нами разгорелась ненависть, я знала его лишь с одной стороны. Он был неординарным и умным, но прежде всего — добрым. Майлз был тем мальчиком, который нарочно надевал несколько слоёв одежды на случай, если мне станет холодно, потому что я никогда не носила куртку. Он не спрашивал — просто протягивал мне своё пальто, заметив у меня мурашки, а я не возражала и каждый раз надевала его, потому что мне нравилось, когда обо мне заботились.

Мне нравилось его общество. Майлз был для меня как тёплое одеяло, которое я повсюду таскала с собой. Я знала, что могу на него положиться, но воспринимала это как должное.

Ему было бы лучше без меня.

— Скажи что-нибудь, — шепчет он дрожащим голосом.

Я слегка поворачиваюсь. Ровно настолько, чтобы разглядеть его беспокойно изогнутые брови и подрагивающие руки. Это переносит меня в прошлое, к тому испуганному мальчику, которого я когда-то знала. И я начинаю сомневаться, не ошибаюсь ли я насчёт него и того, на что он способен? Майлз кажется таким искренним.

Как он мог причинить боль Мэллори? Как он мог причинить боль мне? С каждой секундой это кажется всё менее и менее правдоподобным.

Я вспоминаю тот день, когда мы лежали на траве, а Майлз наклонился и почти поцеловал меня. Я так сильно этого хотела. Когда он отстранился, я запаниковала, потому что не могла смириться с мыслью, что нравлюсь ему. Я убедила себя, что мне это показалось.

Но всё было не так.

Я ёрзаю на сиденье, пытаясь найти удобное положение. Что мне ответить? Важно то, что я чувствую сейчас, или то, что чувствовала в прошлом? Разве уже не слишком поздно? К тому же, я здесь не на своём месте. Майлз из моего времени за решёткой. Он убийца.

Мне хочется верить, что Майлз, который сейчас передо мной, отличается от того, к кому я привыкла, но в глубине души меня гложет предчувствие, которое я не могу игнорировать. Мне просто нужно продержаться до завтра, и, возможно, я смогу забыть ту версию событий, которую знаю. А до тех пор я должна быть осторожна.

Майлз прочищает горло:

— Прости. Не стоило мне этого говорить. Это было давно, и сейчас всё по-другому.

Конечно, теперь всё по-другому. Прошло три года, и с нами обоими произошло много всего. Даже если когда-то я нравилась ему, вряд ли нравлюсь до сих пор. Но я не могу не задаться вопросом: что было бы, если бы он признался мне раньше? Изменило бы это то, как всё обстоит сейчас? Или я всё равно оттолкнула бы его?

— Да, — это всё, что мне удаётся выдавить из себя.

Майлз вдыхает, постукивая по рулю:

— Давай займёмся чем-нибудь. Мы же не можем провести весь день в машине.

— Что ты хочешь сделать?

— Не знаю, — отвечает он. — Это ты всегда знала, чем заняться.

— Ну, теперь я уже не такая, — фыркаю я. Не проходит и секунды, как мой желудок громко урчит. Я прикрываю его руками, но это только привлекает ещё больше внимания.

— Вот видишь, я знал, что ты голодна. — Майлз поднимает батончик мороженого и машет у меня перед носом: — Съешь это.

Я забираю любимое лакомство и разворачиваю обёртку. Майлз заводит машину.

— Куда мы едем? — спрашиваю я.

— Кормить тебя.

У меня мурашки по коже от того, что он обо мне заботится, даже когда я ничего не прошу. Не похоже, чтобы для него это было бременем, и, возможно, именно поэтому я ему не перечу.

Я откусываю мороженое, позволяя сладкому шоколаду таять на языке, и смотрю в окно. На губах сама собой появляется лёгкая улыбка. Может, сегодняшний день пройдёт не так плохо.

***

Майлз сидит напротив меня, держа перед собой меню. Мы нашли небольшую закусочную и, по количеству машин, припаркованных снаружи, решили, что здесь должно быть вкусно. Парковка оказалась настолько забита, что нам пришлось оставить машину дальше по улице.

— Что будешь заказывать? — спрашивает он меня.

Я раскладываю меню на столе и изучаю варианты. Тут есть всё: от омлетов и блинов до бисквитов с подливой. Честно говоря, всё выглядит аппетитно, но у меня нет с собой кошелька. Прошлой ночью, убегая из дома, я не продумала всё до конца.

— Честно говоря, я уже не так голодна, — вру я, складывая меню. — Мороженое меня насытило.

Майлз хмурится, глядя на меня, но не спорит. Он снова возвращается к меню, будто ничего не произошло.

Через несколько минут к нашему столику подходит официантка — девушка с рыжевато-каштановыми волосами, собранными назад. В руках у неё блокнот для заказов и карандаш.

— Вы уже решили, что будете заказывать?

Я постукиваю по стакану с водой:

— Я буду только воду.

— Что-нибудь на завтрак?

— Пока ничего, спасибо. Я не очень голодна.

Девушка кивает и поворачивается к Майлзу:

— А вы?

Он указывает на картинку в меню:

— Я буду блинный завтрак.

Официантка записывает заказ.

— Это всё?

— Пожалуй, ещё порцию картофельных оладий и яичницу-болтунью, — добавляет Майлз.

Мне его заказ кажется странным — раньше он избегал яиц, как чумы, — но его вкусы могли измениться.

Мой желудок снова урчит при мысли об идеальных золотистых оладьях и нежной текстуре яиц, но я и так вытащила его сюда — не стану заставлять ещё платить за меня.

— Блинный завтрак уже включает картофельные оладьи. Вы точно хотите ещё одну порцию?

— Оладий никогда не бывает слишком много. — Он складывает меню и возвращает его. — И ещё чёрный кофе, пожалуйста.

— Хорошо, отлично, — записывает официантка. — Скоро всё принесу.

— Кто-то явно проголодался, — усмехаюсь я, как только она уходит.

— Я не спал всю ночь, — пожимает плечами Майлз.

Я и так это знала, но от его слов меня передёрнуло. Я чувствую себя хорошо, потому что проспала большую часть пути сюда, но он, вероятно, измотан. Не могу поверить, что он ещё держится на ногах. Если я не высыпаюсь, то разваливаюсь на части, а моё настроение скачет, как на американских горках.

— Прости, — шепчу я.

— Всё в порядке. Я посплю позже. Для этого и нужен кофе.

Наша беседа продолжается чередой неловких обсуждений погоды и семьи — ничего похожего на тот глубокий разговор в машине. Думаю, мы оба пытаемся вести себя так, будто всё нормально, хотя это не так. В голове роятся вопросы, но я слишком боюсь их задавать.

— Ты ещё проводишь время в домике на дереве? — интересуется Майлз.

Я качаю головой:

— Нет, он совсем разваливается. Некоторые доски расшатались и нуждаются в замене.

Он наклоняет голову, на лице отражается недоумение:

— Ты его не починила?

— Я перестала туда ходить после всего, что случилось.

— Жаль. Мне нравился домик на дереве.

Мне тоже. Это было наше особое место, и я не могла даже смотреть на него без Майлза. Это казалось неправильным, как будто он был неотъемлемой частью, которую вырвали, оставив зияющую дыру.

Я делаю глоток воды, мечтая, чтобы она превратилась в обед из пяти блюд. К сожалению, этого не происходит.

— Так чем теперь ты любишь заниматься? — спрашивает он, нервно перебирая пальцами.

— Если честно, ничем особенным.

— Да ладно, должно же быть что-то.

— Я серьёзно. Я ничего не делаю.

Звучит глупо, но это правда. Последние несколько лет я просто пытаюсь выжить — и всё. У меня нет ни целей, ни хобби. Даже до смерти Мэллори я только и делала, что тащилась в школу, а потом домой. Я не позволяла себе получать удовольствие от чего-либо, потому что считала, что заслуживаю быть несчастной.

— Ты ещё хочешь быть актрисой?

Эти слова заставляют меня рассмеяться:

— Это была просто фаза.

— Не знаю, — улыбается Майлз. — Ты была довольно хороша в роли большого злого волка в шестом классе.

Я закрываю лицо руками, пряча горящие щёки:

— Не могу поверить, что ты это помнишь.

— Как я мог забыть? Ты заставляла меня репетировать с тобой каждый вечер, — смеётся он. — А твои волосы…

Мэллори тогда взбила их так, что они стояли дыбом. Мои волосы были настолько растрёпанными, что накладные волчьи ушки почти не были видны.

— Ох, пожалуйста, хватит, — прошу я, тоже смеясь.

— Это было потрясающе. Я бы заплатил, чтобы увидеть это снова.

— Ни за что, — мотаю я головой.

— Только не говори, что тебе не было весело, — ухмыляется он.

Мне действительно было весело. Я обожала выступать на сцене, а роль большого злого волка была захватывающей, потому что меня заметили по заслугам. Я произносила свои реплики, люди слушали и смеялись над всеми удачными шутками. Не говоря уже о том, как весело было наносить грим и наряжаться.

— Было неплохо, — вырывается у меня.

Он прищуривается:

— Тебе же это нравилось.

— Ладно, может, и нравилось.

— Может, тебе стоит заняться чем-то подобным после школы. Держу пари, у тебя бы получилось, и, мне кажется, тебе бы это пришлось по душе.

Я не задумывалась о том, чем буду заниматься после школы. Я была так сосредоточена на том, чего не хватает в моей жизни сейчас, что просто не заглядывала так далеко вперёд.

Возвращается официантка с круглым подносом, наполненным всей едой, которую заказал Майлз. Сначала она ставит его кофе, затем — огромную блинную тарелку, половину которой занимает высокая стопка блинов, а другую — картофельные оладьи и бекон. Ещё одну тарелку — с яйцами и картофельными оладьями — девушка ставит в центр стола.

— Просто дайте знать, если я могу помочь вам чем-нибудь ещё, — с профессиональной улыбкой говорит она и уходит.

Майлз благодарит её, берёт вилку и вздыхает, глядя на еду:

— Не думаю, что смогу съесть всё это.

Я хватаюсь за бок, пытаясь остановить свой желудок от бунта при виде шведского стола передо мной.

— Я думала, ты не любишь яйца.

— Я решил попробовать их снова. — Он делает один маленький укус и морщится, тут же запивая его кофе: — Да, я не могу это есть. Будешь? Не хочу, чтобы это пропало зря.

Я понимаю, чего добивается Майлз. Он заказал это, чтобы поделиться со мной, потому что знал, что я голодна. Скорее всего, он не хотел ставить меня в неловкое положение, указывая на это, или подумал, что я откажусь, если он предложит заплатить. В любом случае, тот мальчик, которого я знала раньше, всё ещё где-то внутри него.

— Ну… если ты не собираешься это есть… — бормочу я.

Майлз ставит тарелку передо мной:

— Возьми ещё немного картошки, — и выкладывает её на мою тарелку. — Хочешь бекона?

Не успеваю я ответить, как он кладёт на мою тарелку кусочек бекона.

Он не убийца. Он не может им быть. Я помню, что видела, но что-то здесь не сходится.

Я пристально рассматриваю Майлза. Он теперь зачёсывает кудри назад. Его челюсть стала острее, чем раньше. Его глаза больше не скрываются за очками. Он изменился.

И всё же, даже несмотря на то, что я видела, что он сделал с Мэллори, мне не страшно находиться рядом с ним. Я искренне верю, что я в безопасности. Если бы Майлз собирался причинить мне вред, он бы уже сделал это. Он мог ударить меня в ответ, когда я напала на него в школе, но не стал.

Возможно, я из альтернативной временной линии, где Майлз злой, потому что тот, кто передо мной, изо всех сил старается быть добрым.

Он пока не сделал ничего плохого, так справедливо ли осуждать его за то, что я видела в своём времени? С другой стороны, он украл тесты из кабинета миссис Хамфри. Мой Майлз никогда бы такого не сделал.

Я понимаю, что только загоняю себя в угол, думая об этом, поэтому, прежде чем успеваю отговорить себя, спрашиваю в лоб:

— Почему ты украл ответы на тест для Мэллори?

Майлз давится, бьёт себя кулаком в грудь, затем делает ещё один глоток кофе, чтобы прочистить горло.

— Прости, — шепчу я. — Это как-то само собой вырвалось.

— Нет, всё в порядке. — Он ставит чашку на стол и снова откашливается. — Это справедливый вопрос.

— На тебя это совсем не похоже. Я до сих пор не могу поверить, что Мэллори списывает.

— Она… — Майлз чешет затылок. — Ей известен мой секрет.

— Какой секрет?

Он отводит взгляд:

— Я играю в бейсбол.

Что тут секретного? Все в школе знают, что он играет в бейсбол. Я бы больше удивилась, если бы он не играл.

— И что?

Майлз опускает взгляд и понижает голос:

— Я подписал согласие от имени мамы. Она не знает, что я играю в этом году. На самом деле она запретила мне.

— Ты солгал маме? — Я замираю, широко раскрыв глаза и приоткрыв рот.

Он кивает:

— Она убьёт меня, если узнает.

— Да, убьёт.

Его мама очень оберегает его. Думаю, именно поэтому в детстве он всего боялся. Она не хотела, чтобы с ним случилось что-то плохое, поэтому держала его в «тепличных условиях». И хотя порой она перегибала палку, я ловила себя на зависти к тому, как сильно она о нём заботится. Хотела бы я, чтобы моя мама была такой.

— Почему тебе нельзя играть? — спрашиваю я.

— Потому что я травмировался в прошлом году, и мама боится, что я снова себя покалечу.

Я вспоминаю, как видела его с рукой на перевязи, и мне было больно от этого. Мне было невыносимо видеть его несчастным рядом с другими игроками.

— Твоя рука уже зажила?

— Да. Врач допустил меня, но это ничего не изменило.

— Так ты просто подделал её подпись?

— Пришлось, — пожимает он плечами. — Я должен играть…

— Из-за твоего папы, — заканчиваю я его фразу, сразу всё понимая. Я знаю, что питает его любовь к бейсболу. Это не какая-то беспочвенная одержимость. Это его единственная связь с отцом, и я знаю, что он никому об этом не рассказывал.

— Да, — шепчет Майлз, кивая.

— Ты говорил маме, почему хочешь играть?

— Нет. Не думаю, что это что-то изменит. К тому же, как я могу сказать ей, что сильно скучаю по папе, когда она так счастлива?

Мне до сих пор не верится, что его мама снова вышла замуж. Помню, как переживала за Майлза, когда это случилось, но держалась на расстоянии.

Его мама сейчас выглядит счастливой, но я знаю, что она хочет, чтобы и её сын был счастлив. Пусть иногда она бывает чрезмерно властной, но, я уверена: если Майлз откроется ей, она его поймёт. В глубине души его мама просто желает для него самого лучшего.

— Он твой папа. Ты имеешь право скучать по нему.

— У нас хороший дом, я хожу в частную школу, — вздыхает он. — Я должен быть благодарен, а не жаловаться на то, чего у меня нет.

— Ты говорил, что тебе было больно, когда я оттолкнула тебя. Разве не так же ты поступаешь сейчас со своей мамой? Она любит тебя, и, возможно, если ты скажешь ей правду, это сблизит вас.

Не могу понять, согласен Майлз со мной или нет, потому что он начинает жевать, ставя наш разговор на паузу.

Затем он спрашивает:

— Если бы ты могла вернуться в прошлое и что-то изменить, ты бы поговорила со мной?

Я задумываюсь обо всём, что Майлз рассказал мне сегодня. О том, как сильно я ошибалась в оценке ситуации. О том, сколько боли я ему причинила, думая, что принимаю правильное решение, хотя это было не так.

Я совершила нечто поистине ужасное, а он был готов простить меня.

Я позволяю себе представить годы в старшей школе рядом с Майлзом, и мои глаза наполняются слезами от осознания того, что я потеряла.

— Да, поговорила… — шепчу я.

Он качает головой:

— Я ей вру уже столько времени.

— Чем дольше ты будешь лгать, тем хуже будет, когда мама всё узнает.

— С каких пор ты даёшь такие советы? — спрашивает Майлз, глядя на меня с робкой улыбкой.

Я смеюсь:

— А что ты ожидал от меня услышать?

— Не знаю. Мне кажется, прежняя ты помогла бы мне придумать план, как доиграть сезон, вместо того чтобы говорить с ней.

Наверное, он прав. Но после того, как моя собственная мама так плохо со мной обращалась, отношения Майлза с его мамой теперь кажутся такими драгоценными. Её любовь не следует воспринимать как должное.

— Я повзрослела.

— Похоже на то, — снова улыбается он, и я не могу отвести взгляд.

Разве это плохо, что мне это нравится, и что я чувствую себя так, будто мы снова старые друзья, как в те времена, когда у нас не было секретов друг от друга?

Меня пугает лёгкость в общении с ним. Почему я так сильно опускаю щиты?

— Скоро вернусь, — обещаю я, вставая. — Я в туалет.

— Хорошо. — Майлз продолжает есть свой блинный завтрак. — Возвращайся скорее, иначе я съем твои оладьи.

— Даже не думай! — тихо смеюсь я и ухожу.

Уборная находится в глубине закусочной. Мои глаза вылезают из орбит, когда я вижу своё отражение в зеркале. Мои волосы в ужасном состоянии: они пушатся и торчат во все стороны. Я изо всех сил пытаюсь их намочить и пригладить.

Не могу поверить, что мы провели вместе несколько часов, а я выглядела так. Что обо мне думает Майлз? Он заметил? А если заметил, почему ничего не сказал?

Я в ужасе. В животе порхают бабочки, и внезапно я снова чувствую себя как в детстве: слишком переживаю из-за того, что он обо мне думает.

Провожу руками по волосам до тех пор, пока не убеждаюсь, что сделала всё возможное. Выглядит не идеально, но сойдёт.

После посещения туалета я ещё раз осматриваю себя, поправляю рубашку, разглаживая складки, и выхожу. Я пробираюсь между столиками обратно к тому месту, где мы сидим.

Майлза нет.