– Боги дали ей ящик и сказали никогда не открывать его.

Передо мной сидит профессор Гецци и кивает головой, поправляя воротник рубашки. Женщина с мышиным лицом рядом с ним растянула морщинистые губы в подобии улыбки. Она на моем выпускном экзамене сторонний наблюдатель. Все, как положено.

Прошло две недели с тех пор, как я в последний раз видел Аврору.

Две недели с тех пор, как мое тело в последний раз что-то чувствовало.

Три письменных экзамена я уже сдал. Мы в конференц-зале больницы, рассчитанном на сотню человек и уж точно никогда не использовавшемся как место проведения выпускных экзаменов. Только для одного студента. Точнее, для двоих.

– Пандоре было любопытно, – продолжаю я. – Она пыталась удержаться, но потом все-таки открыла ящик. В нем не было ни сокровищ, ни драгоценностей. В нем были все несчастья этого мира. Обман, разочарование, насилие, болезнь, смерть и… боль.

Я слышу, как кто-то ерзает на стуле позади меня. Винчи, скорее всего. Он никогда не может усидеть на месте дольше десяти минут. Точно не отец. Он наверняка удрученно застыл, как статуя. Кроме этих двоих в зале никого нет. В больницу не могли впустить весь класс, хотя кое-кто и настаивал.

– Это один из первых мифов, в которых упоминается человечек и делается попытка объяснить, откуда в жизни людей столько страданий, – говорю я.

И приступаю к изложению остальной части моего выпускного сочинения на тему «Боль и эмоции в истории человечества».

Когда я написал письмо профессору Гецци, в котором сообщил, что хочу защищать эту тему, он думал несколько дней, прежде чем ответить.

Когда я сказал о ней родителям, мама очень удивилась, а отец посмотрел на меня так, как он, наверное, смотрит на судью, выносящего его клиенту обвинительный приговор, несмотря на блестящие и убедительные доводы защиты.

И никто из них не догадался, что на самом деле тема моего сочинения – я сам. Мне нужно говорить об этом, чтобы понять.

Я продолжаю защищать свою тему перед Гецци и сторонним наблюдателем, засыпая их именами, датами, литературными и музыкальными произведениями, созданными для того, чтобы передать человеческую боль. Я говорю о науке, о биологии, о пытках. И при каждом слове, которое я произношу, в моей голове возникает образ Авроры.

– Но какой в боли смысл? – спрашиваю я.

Гецци и женщина с мышиным лицом ошеломленно смотрят на меня.

– Да, какой? – повторяет Гецци, снова поправляя воротник рубашки.

Похоже, ему не очень приятно находиться в больнице и слушать рассуждения о боли. Мне становится смешно, я улыбаюсь и пожимаю плечами. Я задаю себе этот вопрос все последние месяцы. Почему человек должен чувствовать боль? Какой в этом смысл?

– Я не знаю, – признаюсь я. – Но в ящике Пандоры осталась надежда. Она одна не упорхнула вместе с остальными. Я не знаю, для чего нужна боль. Но я знаю, что в мире всегда должна оставаться надежда, пусть даже крошечная и очень далекая. По крайней мере, так говорит миф о Пандоре.

Комиссия в составе двух человек смотрит на меня так, будто я все понял, будто я хорошо защитил свою тему, хорошо сдал устный экзамен и заслужил хорошую оценку за выпускной экзамен. Но я ничего не понял.

Я не понял, чем была боль для Авроры. И теперь она больше не сможет мне ничего объяснить, потому что наши уроки закончились.