Запах от киоска с уличной едой сильнее того, что бьет в нос при входе в китайский ресторанчик. А ведь мы на открытом воздухе.

Ко мне подходит Аврора, держа в руках два больших, жирных и дымящихся хот-дога и бумажный пакет, полный луковых колец и картофеля фри.

После несъедобной еды в самолете все это выглядит очень аппетитно.

– Вообще-то я не об этом говорил, когда предлагал рискнуть жизнью. – Тем не менее я охотно надкусываю хот-дог.

– Не знаю, не знаю, – бормочет Аврора с полным ртом. – Мясо в хот-доге за два доллара – наверняка несвежее. А пропустить завтрашнее прослушивание из-за пищевого отравления – это самое рискованное из всего, что я могу себе представить.

Я замираю с хот-догом в руках.

– Не бойся, Маркони, американцы едят это каждый день. Сделаешь завтра на пару отжиманий больше, и все.

Аврора начинает с удовольствием поедать хот-дог. Я следую ее примеру. Еда оказывается отвратительно вкусной.

– Чем займемся?

Уже вечер, но город так освещен, что кажется, будто еще очень рано. За крышами зданий видны деревья Централ-парка. Где-то, куда не достает мой взгляд, возвышается статуя Свободы. Я отказываюсь идти спать, но Аврора тащит меня к небоскребу, в котором мы остановились.

– А я думал, все музыканты бунтари. Неужели тебе не хочется затеряться среди огней Большого яблока и хотя бы на одну ночь забыть, кто ты?

Бесполезно: она меня даже не слушает. Двери отеля открываются, и Аврора проскальзывает внутрь. У нее на лице появляется хитрая и какая-то подозрительная улыбка.

Мы заходим в лифт, дожевывая последние куски нашего ужина. Никогда не думал, что можно наесться одним хот-догом. И тем не менее я сыт. Хоть и чувствую какую-то пустоту внутри, которую нужно срочно заполнить. Мне незнакомо это ощущение голода. Я не знаю, как его утолить.

Вместе с нами в лифт заходят мужчина и женщина средних лет, судя по внешности, мексиканцы. И парень, один в один похожий на Коула Спроуса. Только с усами.

– Надо бы и Коулу отрастить такие же, – шепчу я Авроре на ухо.

Она так близко, что я чувствую ее запах, смешанный с запахом хот-догов.

Двойник Коула Спроуса кривит нос и бросает на нас недовольный взгляд.

Мы тихо смеемся. Лифт быстро поднимается вверх.

– Знаешь, я тебе даже немного завидую, – говорю я, когда лифт останавливается на нашем этаже. – Твоя жизнь завтра изменится, а у меня все останется по-прежнему.

– Тоска, да? – с ухмылкой говорит Аврора. – Мне кажется, когда ты вернешься в Милан, твои родители запрут тебя дома до выпускных экзаменов. А то и дольше.

Вполне вероятно, что так оно и будет.

– Muchas felicidades, tortolitos! – напутствуют нас мексиканцы, когда мы выходим из лифта.

– Что они сказали?

Судя по всему, испанский Аврора понимает так же плохо, как английский. И Коко ее ничему не научил. Я пару секунд раздумываю, стоит ли ей говорить, что эти милые люди думают, что у нас с ней медовый месяц или что-то в этом роде. В итоге я ничего не говорю.

Аврора входит в номер и берет в руки скрипку.

– Что ты собираешься делать?

– Я сказала, что нам пора возвращаться, но не говорила, что нам пора спать, – отвечает Аврора, лукаво улыбаясь.

Я не успеваю ничего сказать. Она заталкивает меня обратно в лифт и нажимает кнопку «R» – «Roof». Мы едем на крышу.

– Ты в курсе, что уже одиннадцать вечера? Все наверняка закрыто…

Но я ошибаюсь, Аврора много путешествовала и, судя по всему, лучше меня знает, как устроен мир.

Лифт доезжает до верхнего этажа, и мы выходим на лестничную площадку с дверью из затемненного стекла. Аврора надавливает на ручку двери, и через мгновение мы оказываемся… среди облаков.

– Мы парим в небесах! – кричит Аврора, вскидывая руки и подбегая к стеклу, окаймляющему все пространство вокруг нас.

Я смотрю по сторонам и понимаю, что мы находимся на верхнем этаже небоскреба, где разместился огромный бассейн, окруженный со всех сторон высокими окнами, открывающими панораму ночного города. Где-то высоко над нашими головами плывет нежная и тихая мелодия, которая сливается со звуками Нью-Йорка: сиренами полиции или скорой помощи, шорохом машин, шумом ветра, рассекаемого небоскребом.

Уже поздно, и из всех постояльцев отеля только нам пришла в голову мысль пойти искупаться. Точнее, даже мы до этого не додумались. Просто Аврора хотела найти место, в котором можно было бы еще раз порепетировать перед завтрашним прослушиванием. Думаю, она даже палец ноги не опустит в воду.

Так и есть. Она садится в шезлонг лицом к бассейну. Берет скрипку и закрывает глаза. Ее пальцы и смычок начинают скользить по струнам. Музыка нарастает, заглушая все остальные звуки.

Я тоже устраиваюсь в шезлонге на противоположной стороне бассейна и наблюдаю за ней издалека, ни о чем особо не думая. Мой взгляд падает на татуировку в виде лежащей на боку восьмерки, которую мы сделали вместе в мой день рождения.

Бесконечные возможности.

Аврора попросила меня составить ей компанию, но я думаю, ей вообще никто не нужен. Ни я, ни кто-либо еще. Она живет в своем мире, в своем измерении, составленном из бегущих друг за другом нот и тонов, которые то поднимаются, то падают, полностью обволакивая ее. Как барьер, защищающий от остального мира.

Я нахожусь по другую сторону барьера.

Я перевожу взгляд на воду, освещенную откуда-то из глубины подводными прожекторами. Мой отец всегда был против того, чтобы я ходил в бассейн. При этом он считает плавание совершенным видом спорта. А значит, я обязательно должен им заниматься, чтобы оставаться в прекрасной физической форме и быть здоровым. Ну, насколько может быть здоровым человек с моей болезнью, конечно.

Короче, по мнению моего отца, заниматься плаваньем надо, но только не в общественном бассейне и не в море. Слишком много людей, с которыми есть риск столкнуться, слишком много микробов, которыми есть риск заразиться, даже не заметив этого. В итоге я учился плавать в крошечном бассейне клиники доктора Верциллы.

А сейчас меня окружает музыка Авроры. Нью-йоркская ночь течет у наших ног. Все кажется возможным. Я снимаю одежду.

Аврора, все это время сидевшая с закрытыми глазами, едва заметно приподнимает веки. Как кошка, которая притворяется, что дремлет, а потом вдруг прыгает на тебя, как только ты к ней приближаешься. Аврора улыбается и продолжает играть.

Я в боксерах, и мне, наверное, должно быть неловко. Но мне почему-то все равно.

Я подхожу к краю бассейна и смотрю в воду, пытаясь достать глазами до дна. Потом зажмуриваюсь, задерживаю дыхание. И прыгаю.

Я не понимаю, холодная вода или теплая. Вынырнув на поверхность, я снова открываю глаза и гребу руками и ногами. Я плыву молча, в ноздри ударяет запах хлорки, музыка Авроры плывет где-то вдалеке. И внезапно стихает.

– Эй! Ты зачем остановилась? – кричу я. – Мне нужна музыка, чтобы не сбавлять темп.

– Кажется, из нас двоих бунтаркой должны была быть я, – говорит Аврора, кладя скрипку на шезлонг.

Я подплываю к ней и укладываю руки на край бассейна.

– Мы только что поели, и наши желудки вряд ли переварят эти хот-доги до завтрашнего утра, – продолжает Аврора. – Тебе очень хочется сегодня рискнуть жизнью, да?

– Допустим, – мычу я, плывя на спине к другому бортику бассейна. – В любом случае никогда бы не поверил, что бунтарем окажусь я. Да если бы не я, ты бы так и сидела в своей комнате в Милане и втайне от матери играла бы на скрипке, даже не пытаясь ничего изменить.

Аврора поджимает губы. У нее краснеют щеки. И я спешу сменить тему, потому что у меня нет ни малейшего желания утонуть в бассейне, пав жертвой очередного ее приступа гнева. Но я не придумываю ничего лучше глупой детской шутки.

Отвожу руку за спину, а потом вскидываю ее вверх по направлению к Авроре. Брызгами окатывает и ее, и шезлонг, и скрипку.

Аврора вскрикивает и соскакивает с места, хватая свой инструмент, как ребенка, который едва не утонул. Потом она одним быстрым движением снимает футболку, заворачивает в нее скрипку и вытирает ее с осторожностью реставратора, смахивающего пыль со скрипки Страдивари.

У нее гладкая бледная кожа на животе. А на руках – паутина шрамов. Правда, они теперь не так заметны, как в тот вечер на моем дне рождения. Я так и не признался ей, что пытался сделать то же самое в ванной. Я никогда больше этого не делал. Я понял, что все равно ничего не почувствую. Понял, что не стану к ней ближе, не пойму ее лучше. Поэтому не было смысла пытаться снова наносить себе раны.

– Ты идиот! – кричит Аврора, как только убеждается, что ее любимая скрипка не пострадала.

В ответ я снова окатываю ее водой.

Она рычит, бросает мне пару оскорблений, от которых покраснел бы даже дальнобойщик, и заныривает в бассейн, пролетая прямо у меня над головой.

Я едва успеваю отплыть в сторону.

Аврора погружается под воду рядом со мной, поднимая фонтан брызг.

Тут же выныривает и набрасывается на меня с кулаками.

Как только ее пальцы касаются моих рук и плеч, мир вокруг меня меняется. Я чувствую, что вода холодная, сильнее ощущаю запах хлорки. Что-то странно покалывает в животе. По телу пробегает дрожь. Все ощущения становятся резче.

Я не отвечаю на ее удары и уворачиваюсь, отплывая ровно настолько, чтобы она не дотянулась до меня.

Аврора немного успокаивается.

– Ты этого хотел, Маркони? – говорит она с улыбкой. – Искупаться нагишом?

– Ты вообще-то не голая, – отвечаю я, тыча пальцем в брюки, в которых она нырнула в бассейн. – Да и я тоже.

Аврора показывает мне язык и снова идет в атаку, обрушивая на меня лавину воды. Она на пару сантиметров выше меня, и это дает ей преимущество, которого я не ожидал.

Пока мы боремся, наши тела снова и снова касаются друг друга.

И каждое прикосновение как удар током. Настолько сильный, что я рискую потерять сознание.

Как в тот вечер на концерте, мне снова кажется, что все вокруг исчезает в мутной круговерти. Остается только она. Ее лицо, ее губы. Ее черные глаза и растрепанные волосы, прилипшие к мокрому лбу.

Аврора улыбается.

О чем она думает? Что чувствует?

Аврора медленно подплывает, глядя мне прямо в глаза.

– У тебя это уже было? – спрашивает она наигранно спокойным тоном.

Я сразу понимаю, что она имеет в виду, и отвечаю, театрально приподняв брови:

– Конечно. Не забывай, с кем имеешь дело. Я же всеобщий любимчик, помнишь?

Она поджимает губы:

– И с Сузанной тоже?

– Не-е-ет.

– Тебе понравилось? Ну, в первый раз?

Я молчу, замерев в воде. Аврора всего в нескольких сантиметрах от меня, но я боюсь, что если скажу то, что собираюсь сказать, она может убежать. Или, что еще хуже, засмеется. Но я все равно скажу. Я хочу это сказать. Хочу, чтобы она знала.

– Я ничего не почувствовал.

Первый раз у меня был с рыжей девушкой, с которой я познакомился на вечеринке у Винчи. Я даже не помню ее имени. Заниматься с ней сексом было все равно что делать гимнастическое упражнение. Может, я действительно бесчувственный робот, каким меня все считают.

Аврора плавает вокруг меня, медленно выдувая под водой маленькие пузырьки воздуха. Я смотрю, как она движется, как вода ласкает ее кожу, и замечаю, какое у нее стройное и гибкое тело. Мягкое. Совершенное. Мне хочется прикоснуться к ней, дотронуться до ее кожи. Я хочу что-то чувствовать, я хочу чувствовать Аврору.

– Из-за болезни? – шепотом спрашивает она.

– Из-за болезни, – повторяю я. – А ты? У тебя это уже было?

Она смотрит на меня загадочным взглядом:

– Может, было, а может, и нет.

Я пожимаю плечами. Меня не интересуют девушки, которые ведут себя загадочно только для того, чтобы казаться более очаровательными. Я не буду ее спрашивать, если она не хочет говорить. Но она продолжает:

– Один раз. С парнем из музыкальной школы. Он играл на гитаре.

Аврора отплывает от меня, кладет локти на край бассейна и смотрит на Нью-Йорк.

– Почему я? – спрашивает она.

Я подплываю ближе и смотрю на огни города за стеклом. Такое ощущение, будто мы летим над Нью-Йорком. Машины и деревья внизу кажутся игрушечными. Редкие в этот час прохожие похожи на движущиеся точки. За домами угадывается силуэт Централ-парка – огромного прямоугольника зелени среди небоскребов.

– Не знаю.

– Ты выздоравливаешь? – говорит она, не глядя на меня.

– Не знаю…

– Ты бы хотел выздороветь?

Я продолжаю смотреть на город и не отвечаю. Странный вопрос. Но мой ответ может показаться еще более странным. Потому что у меня нет ответа. Я всегда хотел просто продолжать оставаться самим собой, однако с Авророй все изменилось. Когда я с ней, я могу чувствовать, могу выйти за пределы стены, которая отделяет меня от остального мира.

Аврора не криптонит. Она источник новой силы.

– Нам пора возвращаться в номер, – шепчет она, прерывая молчание, затянувшееся на несколько минут.

И не двигается с места.

Я тоже не двигаюсь.

Потом она поворачивается ко мне. И кладет руки мне на плечи.

Я медленно приближаюсь к ее телу. Очень медленно, пока моя обнаженная грудь не касается ее груди. Пока я не нахожу губами ее губы. Я чувствую каждую молекулу ее лица, тепло кожи, запах леса и старых фотографий. Я чувствую свое тело, чувствую дрожь. И что-то, что гудит у меня в животе, почти причиняя мне боль. Может, это из-за перелета? Или чертовы хот-доги съедают меня изнутри?

Мне все равно.

Боль. Наслаждение. Я все чувствую. Чувствую так сильно, что, кажется, могу взорваться…

Мои руки скользят по ее лицу, шее, спине.

Одной рукой она снимает брюки, которые через мгновение исчезают, уплывая по синей воде. Наши тела соединяются. Каждая клетка моего тела кричит имя Авроры.

Через несколько секунд остатки нашей одежды постигает участь ее брюк, растворившихся в бассейне. Наши тела больше ничего не разделяет.

Мы прижимаемся друг к другу, нас окружает холодная вода, огни города вдалеке и музыка скрипки, которая уже не играет, однако все еще звучит в воздухе. Я чувствую. Чувствую Аврору, чувствую себя. Чувствую, как наши тела вибрируют в унисон. Я теряюсь в ней и перестаю существовать.