Прошли недели, завтра так и не наступило, а поезд вот-вот отправится.

Я на платформе, передо мной чемодан, на плече рюкзак.

Стоящий у двери вагона проводник смотрит на меня с подозрением. Садишься или нет? Поезд уходит.

Я поднимаю глаза на циферблат у меня над головой. Простой белый круг в железной оправе. С быстро бегущими стрелками.

Авроры не видно.

Неужели она и сегодня опоздает?

Я солгал родителям, захлопнул дверь перед целым миром, чтобы быть рядом с ней, а ее все нет.

Я перечитываю последнее сообщение, которое она отправила вчера вечером перед сном.

Спокойной ночи, Маркони. Увидимся на вокзале. Завтра мы едем в Giuliard!!!!

Да, с английским у нее совсем беда. Она не может написать без ошибки даже название школы, в которую мечтает попасть всю жизнь.

Я вожу вспотевшими пальцами по экрану телефона.

Ты где?

То есть ты только проснулась?

Забудь про английский. Это точно не твое

Ага, конечно

Если много говорить о мечтах, а не писать… ДАВАЙ БЫСТРЕЕ, поезд уходит!

Она не отвечает. Громкоговоритель перечисляет отправляющиеся поезда. В том числе и наш. Если мы не сядем на этот поезд, мы опоздаем на самолет.

А что, если я уеду в Нью-Йорк без нее? Почему нет? Конечно, никто, кроме нее, не будет знать, где я, потому что я не сдержал обещание и ничего не сказал Винчи. У меня нет прикрытия в случае чего. Но что со мной может случиться? Я совершеннолетний, и я просто лечу на самолете. Вот и все. Миллионы людей по всему миру делают это каждое мгновение.

– Так вы едете или нет? – спрашивает у меня проводник.

– Я жду подругу.

– Или ждите ее в поезде, или отойдите в сторону, – бурчит он, указывая на желтую линию.

Потом подносит к губам свисток и дует в него. Свист сливается с объявлением по громкоговорителю и с шагами людей, бегущих по платформе.

Я в нерешительности хватаюсь за чемодан. И не двигаюсь с места.

– Я здесь! Здесь!

Аврора бежит по платформе. На одном плече у нее болтается футляр скрипки, на другом – видавший виды рюкзак. Она вскакивает на подножку и влетает в вагон, даже не обернувшись на меня.

За ней, по-прежнему что-то бормоча, заходит проводник.

А ведь какой мог бы быть кадр! Он уже в поезде, она бежит за ним, он протягивает ей руку, она продолжает бежать, а потом бросается в его объятия.

Трешометр Винчи от такого бы точно зашкалил.

Я собираюсь сказать Авроре все, что думаю о ее чувстве времени, но она целует меня в губы, и я обо всем забываю. Мы садимся в «Мальпенса-экспресс», и через пару минут Аврора засыпает.

За окнами тянется Милан. Чем дальше мы от него удаляемся, тем сильнее разрастается внутри какое-то чувство. Я счастлив? Похоже на то. Я смотрю на спящую красавицу на сиденье напротив. Волосы у нее растрепаны больше обычного, ресницы влажные от сна, щеки бледные. Она свернулась калачиком, обняв футляр для скрипки. Так, наверное, обнимаются с подушками на пижамных вечеринках.

Мне не нравится, что она такая бледная. Я сразу думаю о ее запястьях, но она поклялась мне. И я ей верю.

Прибыв в терминал аэропорта, мы становимся в очередь на регистрацию. Я проверяю документы, собранные в маленькой синей папке. Аврора роется в своем рюкзаке в поисках паспорта. И достает скомканную книжицу, зажатую между стопкой нот и бесформенной грудой тряпок, похожих на одежду.

Женщина за стойкой регистрации не обращает на нас особого внимания и машинально улыбается, проверяя паспорта и билеты. Мы ставим багаж на весы. Женщина слегка поднимает брови, увидев потрепанный рюкзак Авроры, которая явно путешествовала по миру больше, чем я.

Наконец мы садимся в кресла перед выходом на посадку и ждем.

Аврора откидывается на спинку и снова закрывает глаза, но я не даю ей заснуть.

– Как ты можешь быть такой спокойной? У тебя послезавтра прослушивание, которое может навсегда изменить твою жизнь.

– Это я сегодня спокойная, а вот завтра, накануне прослушивания, на меня навалится вся тревога мира. Так что сейчас мне лучше выспаться наперед.

– Какой в этом смысл? – не унимаюсь я.

Аврора окидывает меня критическим взглядом.

– Давай лучше поговорим о тебе. У тебя точно не начнутся какие-нибудь проблемы в самолете? Мозг не взорвется или еще там что-нибудь? Ты уверен, что тебе можно летать с твоей болезнью?

– Слушай, я не первый раз лечу самолетом, – отвечаю я, рассеянно наблюдая за пассажирами, которые уже выстроились перед выходом, хотя он откроется только через полчаса, если не больше.

Я решаю не уточнять, что лечу во второй раз. И что в первый раз я летел на частном самолете с врачом на борту. И был подключен к куче приборов, которые отслеживали все мои жизненно важные показатели, включая то, сколько раз я сходил в туалет.

– Я предпочитаю поезд, – со вздохом говорит Аврора, направляясь к нашему выходу на посадку. – Самолет такой… авторитарный вид транспорта.

– Чушь какая. Ты так говоришь только потому, что тебе обязательно надо быть не такой, как все.

– Кто бы говорил? Супергерой доморощенный, – подкалывает меня Аврора.

– О’кей, тогда давай поговорим о твоих сверхъестественных способностях, Лето-в-Длинных-Рукавах.

Аврора прижимает руки к груди и перестает меня дразнить. Терпеть не могу, когда она строит из себя воплощенную сдержанность. Неужели нельзя просто быть счастливой? Хотя бы сейчас: мы здесь, вместе, и она вот-вот осуществит свою мечту.

– Я не сержусь на тебя, – вздыхает Аврора. – Я просто не очень уверена, что эта затея закончится хорошо. Если меня не примут, я вернусь домой ни с чем. А если примут… Не думаю, что мать разрешит мне учиться в этой школе. Она хочет, чтобы я поступила в мед. Ну или занималась чем-нибудь таким же серьезным.

– Мы уже знаем, что как практикующий врач ты просто бомба. Так о чем же беспокоиться? Посмотри на своего первого пациента. Видишь, как он доволен?

Аврора смеется и толкает меня. Я толкаю ее в ответ, потом пытаюсь обнять, но она уворачивается, и мне приходится бежать за ней через весь аэропорт.

* * *

Полет длится недолго.

В смысле, его первая часть. Через пару часов мы приземляемся во Франкфурте и смешиваемся с толпой, движущейся по широким коридорам. Такое ощущение, будто мы попали на какой-то многолюдный огромный вокзал. С роскошными магазинами и ужасными сэндвичами, которые стоят, как обед в ресторане в районе Миланского собора.

– Все хорошо? – спрашивает, зевая, Аврора, пока я вожусь с телефоном.

– Алло, пап? – говорю я в трубку. – Все в порядке. Да, да, я сейчас съем что-нибудь на обед.

Мне даже не приходится врать, учитывая, что мы скоро сядем в другой самолет и там у нас запланирован один из тех печальных обедов, которые, по словам Авроры, всегда подают на межконтинентальных рейсах. Я быстро прощаюсь и отключаю телефон. Родители думают, что я на вечеринке по случаю восемнадцатилетия Ферретти у него на вилле на озере Маджоре. Я сказал им, что он организовал грандиозное мероприятие в выходные и пригласил всю школу, и нет, я не мог быть тем единственным, кто пропустит такое событие. Отец согласился немного ослабить поводок, но взамен я должен был дать ему разрешение звонить в любое время. А сам обязался отчитываться по телефону о завтраках, обедах и ужинах.

В любом случае в ближайшие несколько часов мне не о чем беспокоиться. Об ужине я доложу уже из Нью-Йорка. Хотя там еще в полном разгаре будет день.

Самолет, в который мы пересаживаемся, намного больше предыдущего. Во все стороны простираются бесконечные ряды сидений. На борту меньше итальянцев, и вообще публика более разнообразная: от бородатых бэкпекеров, настоящих искателей приключений, до элегантно одетых бизнесменов.

У Авроры место у иллюминатора, но ей, похоже, все равно. Через несколько минут после взлета она уже спит.

Я пытаюсь выбрать фильм, просматривая маленький экран в сиденье передо мной. Фильмов довольно много, одни совсем недавние, другие очень старые.

Аврора вкладывает свою руку в мою и бормочет, улыбаясь:

– Без моей помощи ты ничего не сможешь посмотреть.

Едва ее пальцы касаются моей кожи, меня накрывает волна ощущений, от которых на мгновение перехватывает дыхание. Я закрываю глаза, пытаясь восстановить равновесие.

Я чувствую каждую клетку своего тела. Чувствую жаркий воздух в самолете и странное ощущение в ушах, как будто в них вставили беруши. Я чувствую, как что-то сворачивается в комок внизу живота. И вот это вот все испытывают люди в полете?

Не думал, что такое возможно, но, похоже, мое тело никогда не привыкнет к присутствию Авроры.

* * *

Нью-Йорк.

За стенами аэропорта хаос из такси и людей. Людей всех цветов кожи, людей, говорящих на всех языках мира. Что-то вроде современной Вавилонской башни. Наш Гецци, наверное, был бы в восторге.

В воздухе висят трудно различимые запахи: выхлопного дыма, сигарет, уличной еды неизвестно какой национальной кухни. Запах Нью-Йорка.

– Это пока еще не Нью-Йорк. Скажи своим глазам, чтобы они на время перестали блестеть, – фыркает Аврора, таща рюкзак к эскалатору рядом с выходом.

Она права: аэропорт имени Джона Кеннеди довольно далеко от Большого яблока. Мы как будто оказались в прихожей Нью-Йорка, в пригороде, напичканном низкими домами и длинными полупустынными улицами.

– Давай быстрее, нам надо успеть на поезд, – говорит Аврора.

– Все было бы еще прекрасней, если бы ты была чуть повежливей, – ворчу я, держась за ручку своего чемодана и следуя за ней к эскалатору, который медленно поднимается из недр аэропорта.

Мы в нескольких километрах от города. Дорога до Манхэттена и нашего отеля займет почти час.

– Не бурчи. В конце концов, разве ты сейчас здесь не благодаря такой невежливой мне? – отвечает Аврора, ища свободное место среди пассажиров, которые приступом берут поезд, направляющийся в город. – Кстати, как ты? Все хорошо? – спрашивает она после того, как мы наконец усаживаемся, прижавшись к небольшой семье невероятно белокурых голландцев, явно приехавших в отпуск.

Поезд начинает двигаться по рельсам, и за окном мелькают дома, поля и торговые центры, залитые полуденным светом.

– Я ничего не чувствую. Как обычно, – говорю я с улыбкой.

Она поднимает брови и снова смотрит в окно.

Я не вру. Я в полном порядке. Полет прошел без каких-либо видимых последствий для моего организма. Хотя нет, вру немного. Пока Аврора в самолете держала меня за руку, я испытал сотню самых разных ощущений. Иногда не очень приятных. Какое-то покалывание в животе и комок ваты в ушах при взлете и посадке. Но в целом ничего существенного. Просто я, кажется, чувствовал абсолютно все, что меня окружало.

Одно могу сказать точно: Эдоардо Маркони прибыл в Америку.