– Не улыбайся. Так, нахмурься, сделай серьезный взгляд. У тебя есть «Магнум 44»? Вот-вот-вот, как будто ты паришь над горизонтом, как на вершине Айерс-Рок.

Я кривлю рот. Айерс-Рок? Я никогда не был в Австралии. Откуда мне знать, как бы я смотрел на мир со священной скалы посреди австралийской пустыни? Честно говоря, я даже не знаю, как бы смотрел на мир с Эйфелевой башни или с лондонского Биг-Бена. Я никогда не был за границей. Нет, был. Один раз, когда мне было двенадцать лет. Мои родители тогда вычитали где-то об одном неврологе, который, по словам очевидцев, творил чудеса. В итоге, написав несколько трансконтинентальных электронных писем и отправив пару посылок с моими медкартами, родители наконец решились ехать. Мы вылетели частным рейсом и, перелетев через Атлантику (я спал, прикрепленный к приборам, контролировавшим мои жизненно важные функции, а то мало ли), взяли такси (с тонированными стеклами, призванными защитить мою кожу от калифорнийского солнца, а то мало ли) и добрались до доктора. Доктор меня осмотрел. Прогнал через кучу приборов и сложных аппаратов, о которых Верцилла мог только мечтать. Наговорил кучу слов, сделал кучу тестов и анализов, провел кучу обследований. Увы, конечный результат ничем не отличался от того, что я уже знал. Лекарства от врожденной нечувствительности к боли не существует. Точка. В итоге мы вернулись домой без приличной суммы денег, но с тем же количеством редкой неизлечимой болезни, с которым уезжали. И с тех пор никаких поездок. Зачем подвергать мою жизнь опасности в самолете, поезде или где-то далеко от дома? Это мнение моего отца. Моя мать думает иначе, но она давно сдалась перед его страхами. А может, и сама в глубине души боится, поэтому предпочитает быть сговорчивой, но не настолько, чтобы разрешить мне путешествовать.

Эдоардо Маркони даже с классом никуда не ездит, какая уж там Австралия.

Я представляю себе Айерс-Рок как башню Исодзаки в Ситилайф. Ничего выше я в жизни не видел. Я невольно улыбаюсь.

– Я же просил тебя не улыбаться, – говорит фотограф, тщетно стараясь скрыть раздражение.

Он подносит объектив прямо к моему лицу.

– Не кривляйся. Ты хоть и сын босса, но за фотосессию отвечаю я. О’кей?

Я пытаюсь быть серьезным и послушным, а сам представляю, что я где-то далеко. Не в этой квартире, не этом городе, не в этой жизни.

Фотограф продолжает съемку. Большие круглые очки, тушь, кофта в полоску и надвинутая на лоб шляпа. Очевидно, все считают, что он выглядит суперстильно. Непонятно только, как он выживает в такой жаре. Обычно мама не устраивает фотосъемку у нас в мансарде, но после того, что случилось с отцом, сегодня в семь утра она попросила своих рабов все перепланировать и переместиться сюда, к нам домой. Сейчас она разговаривает с отцом по телефону, пытаясь убедить его, что со мной все в порядке и что беспокоиться стоит о нем самом, потому что это он поскользнулся на натертом паркете и вывихнул лодыжку. В суматохе никто и не заметил, что делал я. Что я собирался сделать. Что сделал.

На коже осталось лишь небольшое покраснение. И никаких следов.

– М-м-м… ну, ладно, о’кей. Давай, переодевайся. – Фотограф отпускает меня вялым взмахом руки.

Мама сидит на маленьком железном стуле у одного из прожекторов, освещающих сцену. За моей спиной – обычная зеленая ткань, выполняющая роль хромакея. На этапе постпродакшна фотограф добавит какой-нибудь фон. И все будет выглядеть так, будто я позировал на Таймс-сквер, или на Пикадилли, или в Гималаях, или в каких-нибудь других удивительных местах, в которых большинство моих одноклассников побывало хотя бы раз за последние три года.

– Спасибо, дорогой, – щебечет мама. – Ты лучшая модель. Хорошо, что ты согласился. В «Гастилии» все будут в восторге.

Винчи тоже был бы в восторге. Так и представляю, как он сидит рядом с моей матерью, скрестив ноги и держа в руках чашку кофе, и кивает в ответ на все, что она говорит. Я не сказал ему о фотосессии. Я знаю, что он меня убьет, но… мне нужно было побыть одному. Я вообще никого из одноклассников не позвал, хотя все знали о рождественской съемке и спрашивали, можно ли приехать. Так что сейчас здесь только я, мама, еще две модели и фотограф.

Мне бросают пару рваных джинсов и футболку. Художники по костюмам готовят все необходимые для новых кадров предметы, включая брендовые часы и марочные напитки от спонсоров. А я иду переодеваться в гримерку, устроенную в нашей мансарде по случаю.

– Эй! Эй, ты куда?! – вопит фотограф, окончательно вошедший в роль признанного мастера. – Ты кто вообще? Не помню, чтобы нам требовалась девушка в красном пальто из секонд-хенда.

Я тут же выхожу из гримерки. Босиком, с голым торсом и расстегнутой ширинкой.

Красное пальто из секонд-хенда. То есть винтаж. Это может быть только…

Фотограф преграждает Авроре дорогу. К ним несется мама, но я опережаю ее.

– Она со мной. Это я ее пригласил.

– Мне надо с ним поговорить, – перебивает Аврора, глядя на меня как фурия.

– Поговорить? – не унимается фотограф. – На дворе двадцать первый век! У вас что, телефонов нет? Мы здесь работаем вообще-то.

Аврора не обращает на него никакого внимания, подходит ко мне и смотрит прямо в глаза. Я знаю, что она хочет схватить меня за шиворот, может быть, снова ударить. И часть меня только этого и ждет. Но Аврора сдерживается. Застывает в шаге от меня. И даже не прикасается ко мне.

Мы молча смотрим друг на друга. Я не отвечаю ей уже несколько дней. Она заблокировала меня.

Она не знает про бритву. И я никогда ей об этом не расскажу.

Мама предлагает всем сделать пятиминутный перерыв. Мы с Авророй остаемся одни в центре съемочной площадки.

– Что ты себе позволяешь? – вдруг говорит она. – Ты идиот. Думаешь, что знаешь, чего хотят другие, да? Ничего ты не знаешь.

Я сразу понимаю, о чем она.

– Ты закончила?

– Я еще не начинала!

– Слушай. Я сделал это для тебя. Чтобы… отплатить за то, что ты сделала для меня. В смысле, отблагодарить. Я хотел сделать что-то хорошее для тебя. И потом ты же по-английски ни бе ни ме, – иронично добавляю я, чтобы не сбиться на пафос: не умею я долго быть серьезным. – А я в английском просто гений. У меня было видео, где ты играешь на вечеринке у мамы. Я его и отправил. Потом немного поматерился, пока искал все остальное и заполнял их дурацкие анкеты, и… вуаля! Сверхспособности Эдоардо Маркони!

Аврора проводит рукой по волосам. Я только теперь замечаю, какая она растрепанная и взъерошенная. Пуговицы на пальто застегнуты криво, шарф волочится по полу. Похоже, она не спала.

– Все равно ничего не выйдет, – шепчет она. – Я не смогу поехать в Нью-Йорк. У меня нет…

– Денег? Это моя забота. И о возрасте тоже не беспокойся. Я-то теперь совершеннолетний, могу тебя сопровождать.

Аврора поднимает бровь. И едва заметно улыбается. Мне нравится ее улыбка.

– Уверена, что это подпадает под статью «похищение человека». И потом мне придется соврать матери. И Сузанне…

Она кусает губу, я смотрю на нее. Мне хочется сказать: «К черту всех. И мать, и Сузанну – всех к черту». Но я сдерживаюсь. Молча вытягиваю руку и касаюсь ее ладони.

Кожу тут же пробивает целый разряд ощущений. Он проходит по всему телу, добираясь до самых кончиков волос. Как долго я ждал, чтобы снова почувствовать это?

– Мне жаль, что так вышло, – говорю я, проводя рукой по рукавам ее пальто.

Аврора замирает, но не убирает руки.

– Я не хочу говорить об этом.

– Просто поклянись, что больше не будешь этого делать.

Ее черные глаза наполняются слезами, становясь жидкой тьмой. Я тону в них. А потом выныриваю и понимаю, что крепко обнимаю ее тонкое тело, прижимая к себе.

– И поклянись, что мы поедем в Нью-Йорк, – говорю я.

Она фыркает. Я стираю с ее щеки слезу указательным пальцем. Она шмыгает носом.

– Глупый Коко, да?