Театр имени Чехова днем был шумным муравейником. Я намеренно пришла сюда засветло, под видом уточнения деталей по старому заявлению – формальный повод, чтобы снова оказаться в этих стенах. Моя настоящая цель была скромнее и гораздо важнее: выяснить расписание, точнее, когда здесь вымирает жизнь.

Мой путь лежал мимо поста охраны у служебного входа. Два охранника, один постарше, с усталыми глазами, помнивший еще советские времена, другой – молодой, щеголеватый, явно гордящийся формой.

– Здрасьте, – кивнула я, доставая копию старого заявления (благо их всегда хватает). – Вот, хотела уточнить кое-что по этому прошлогоднему инциденту. Для отчета. Не помешаю?

Старик буркнул что-то невнятное, молодой же охотно развернулся ко мне:

– Да, конечно, чем можем помочь?

Я разложила бумаги, задала пару формальных вопросов о процедурах, которые давно знала. Разговор тек вяло. Я сделала вид, что роюсь в сумке, ища ручку.

– Ох, забыла… У вас ручки не найдется? – спросила я с деланой досадой.

Молодой охранник полез в ящик стола. Я взглянула на часы, потом на полный людей холл.

– Многолюдно у вас сейчас, – заметила я небрежно. – Когда основная суета-то заканчивается? Чтобы в следующий раз не в пик активности прийти и вас от работы не отвлекать.

Старик, ковыряя в зубах, пробурчал:

– К семи обычно все свои дела заканчивают. Артисты, костюмерши… Администрация к шести сматывается.

Молодой, подавая ручку, добавил с легкой ухмылкой:

– Если только репетиция экстренная или спектакль. Но сегодня вечером аншлага нет, так что к восьми, максимум, театр – наш с дядей Колей. – Он кивнул на старика. – Тишина, мыши бегают. И призраки, может. – Он засмеялся своему шутливому тону.

– Призраки – это хорошо, значит, место с историей, – улыбнулась я в ответ, записывая ничего не значащую фразу в блокнот. К восьми… максимум. Идеально. – Спасибо за ручку и за информацию.

Я закончила «формальности», поблагодарила еще раз и ушла, оставив охранников в их размеренной дневной рутине. Они даже не подумали, что только что выдали мне ключ к ночному проникновению. К восьми… максимум.

Дождавшись глубоких сумерек на всякий случай, я отправилась к задворкам театра. В кармане пальто серебряный крестик Светланы Петровой жал бок, холодный и тяжелый, как предчувствие. Перед выходом позвонила Кире.

– Владимир Сергеевич, вопрос на засыпку для лучшего опера города, – начала я, стараясь звучать легко. – Представь: мне срочно понадобилось… полюбоваться интерьерами чеховского театра. Ночью. Без лишних свидетелей и официальных запросов. Есть лазейки? Помимо взлома главного входа, конечно. Это не наш метод.

На том конце провода раздался смешок, переходящий в покашливание.

– Полюбоваться? Тань, ты хочешь сказать – обыскать гримерку Сомовой, пока та спит и не кусается? – угадал он. – Ну, раз любопытство кота гонит… Помнишь, когда труп Воронцовой нашли? Так вот, пока все носились вокруг Джульетты, я заметил кое-что наоборот – черный ход со стороны склада декораций. Дверь старая, дубовая, солидная. Но замок… – Он многозначительно помолчал. – Замок там прикручен на соплях, еще советских. Видимо, ставили на века, а потом забыли, что он есть. Отпирается любым крепким ножом или тонкой отверткой, если поддеть ригель. Главное – не шуметь. Запасной выход, чтоб артисты в случае пожара или назойливых поклонников улизнуть могли. Слева от главной сцены, за батареей бутафорских колонн. Маскируется отлично.

– Киря, ты – кладезь полезных, хоть и слегка незаконных знаний, – рассмеялась я.

– Профессиональная деформация, – парировал он снова с легкой иронией. – Только, Тань, раз уж собралась полюбоваться интерьерами… гримерки нашей примы-соперницы, Лики Сомовой, чтоб не плутать… – Он сделал паузу, явно давая мне понять, что мои намерения ему кристально ясны. – Гримерка Сомовой – не в общих актерских кущах. Статус обязывает – она рядом с начальством. Запомни: из черного хода ты выйдешь в узкий коридор за сценой. Идешь по нему прямо, мимо костюмерного цеха (пахнет нафталином и потом), пока не упрешься в лестницу на второй этаж. Поднимаешься. Там коридор административный – кабинеты дирекции, бухгалтерия… и одна звездная гримерка. Дверь в самом конце, по левую руку, если стоять лицом к окнам. На табличке «Л. Сомова». Хотя… – он усмехнулся, – табличка у нее треснутая, висит криво. Звездная обитель, не иначе. И да, окна в ее гримерке выходят на задний двор – удобно для незаметных встреч небось.

– Кстати, про этот ход… Его проверяли? Вдруг наш таинственный гость в ночь смерти Алисы им воспользовался?

– Проверяли, – ответил Киря, его голос стал деловитым. – Но там слой пыли в палец толщиной, и никаких свежих следов, кроме мышиных. Дверь явно не открывали месяцами, если не годами. Замок заклинило от времени и грязи – вот тебе и «советское качество». Так что твой потенциальный путь чист. Ну, от отпечатков, по крайней мере. От пыли и пауков – вряд ли. Только, Тань… – Голос его внезапно стал серьезным, перекрывая шутливый тон. – Осторожно там. Это не игра. Если что-то пойдет не так… позвони. Моментально. Не геройствуй. Я могу…

– Киря, – мягко, но твердо перебила я, – спасибо. За все. Но вводить официальную полицию в мое маленькое ночное таинственное проникновение – не лучшая идея. Пока это просто частный детектив, осматривающий место возможного инцидента… в нерабочее время. Если найду что-то стоящее – твой будет первый звонок. Обещаю.

– Ладно. – Он вздохнул. – Смотри в оба. И крестик Светланы пусть тебя бережет. А лучше – нож для замка бери потолще. И масло для петель захвати, если есть – скрипеть будут, как души грешные.

– Принято к сведению, подполковник, координаты «звездной обители» записаны, – отсалютовала я в трубку. – Выдвигаюсь.

Бросив трубку и надев перчатки, чтобы не оставить свои «пальчики», я двинулась к указанному месту. Склад декораций пах пылью, краской, старым деревом и чем-то затхлым. Батарея бутафорских колонн, покрытых трещинами-паутинками, действительно скрывала неприметную дубовую дверь, сливавшуюся с темной стеной. В кармане у меня был маленький флакончик силиконовой смазки – вещь универсальная в моей работе. Киря был прав насчет петель. Я осторожно нанесла несколько капель на верхние и нижние петли, давая маслу просочиться в щели. Запах химии смешался с театральной пылью.

Замок, как и обещал Кирьянов, выглядел монументально, но оказался послушным. Я вставила крепкое лезвие складного ножа в щель между дверным полотном и коробкой, аккуратно нащупала ригель. Он поддался не сразу, с тупым сопротивлением, будто нехотя просыпался ото сна. Я надавила чуть сильнее, чувствуя напряжение в запястье. Раздался глухой щелчок. Теперь самая ответственная часть – открыть дверь так, чтобы старые петли не выдали меня. Я уперлась плечом в холодное дерево, взялась за ручку и медленно, миллиметр за миллиметром, потянула дверь на себя, распределяя усилие и контролируя любой звук. Дверь подалась почти бесшумно – вздохнуло лишь тихое скрипучее железо, заглушенное смазкой. Она открылась словно нехотя, выпуская струю еще более спертого воздуха, открывая черную пасть узкого тесного коридора.

Я замерла на несколько долгих секунд, прислушиваясь. Тишина. Только стук собственного сердца в ушах. Фонарик в другой руке был готов, но я пока его не включала. Сделав глубокий вдох, я шагнула внутрь, в абсолютную темноту, осторожно прикрыв за собой дверь.

Театр имени Чехова после полуночи был царством теней и гулкой тишины. Дневная суета замерла, сменившись звенящей пустотой, нарушаемой лишь скрипом старых половиц да шорохом невидимых обитателей – мышей или призраков былых постановок. Я прошла через черный ход как тень. Серебряный крестик в кармане казался ледяным напоминанием о том, зачем я здесь. Координаты, полученные от Кири, привели меня в административное крыло второго этажа. Здесь было еще тише и пахло дорогой пылью, воском для паркета и властью. Гримерка Лики Сомовой, как и обещал Киря, располагалась в самом конце коридора, по соседству с кабинетом заместителя директора – привилегированное положение примадонны, подчеркивающее ее статус. Дверь была крепкой, с хорошим замком – не чета черному ходу. Ключа у меня не было, но в арсенале частного детектива есть кое-что поинтереснее. Я достала набор тонких стальных полосок – отмычек. Работать пришлось на ощупь, в почти полной темноте, прислушиваясь к малейшему звуку за дверью и в коридоре. Замок щелкнул с тихим, но отчетливым звуком через пару напряженных минут. Я бесшумно нажала на ручку. Дверь открылась беззвучно – видимо, Лика следила за петлями в своей «обители». Внутри меня встретила волна густого, сладковато-терпкого аромата – смесь дорогих духов, грима, лака для волос и чего-то еще… нервного, потного. Запах звезды, живущей на нервах.

Я быстро закрылась изнутри, прислонившись спиной к двери. Сердце колотилось. Каждый шорох за стеной казался шагом охраны или… того, кто оставил угрозу у меня дома. Решила включить небольшой фонарик, прикрыв ладонью луч. Свет выхватил из полумрака маленькое, но роскошное пространство. Большое зеркало в раме из лампочек, заставленное батареями косметики. Пышный пуфик. Шкаф-купе с полуоткрытой дверцей, из которой вываливалось дорогое меховое манто. Туалетный столик, заваленный открытками, сувенирами, бутылками шампанского (пустыми и полными). На стене – афиши со спектаклей Лики, где ее имя было крупнее названий. Атмосфера гламура, легкой истерики и нарциссизма.

В левом углу комнаты, почти впритык к огромному зеркалу с лампочками, стоял объект, явно выпадающий из общего гламурно-современного хаоса. Массивный трельяж в стиле модерн начала века. Три высоких, чуть наклоненных зеркала в тяжелых резных рамах из темного, почти черного дерева были закреплены на центральной тумбе. Сама тумба, глубокая и солидная, покоилась на изогнутых львиных лапах. Ее украшали две филенчатые дверцы с бронзовыми ручками в виде виноградных гроздьев. Вещь выглядела дорогой, антикварной и чужеродной в этой обители новодельной роскоши – как будто вывезенной из барской усадьбы или купленной на аукционе для антуража. Лика, видимо, хотела добавить себе солидности или просто любила эффектные винтажные штуковины.

«Ищи поддельные завещания… и икону», – напомнила я себе и начала методично, но быстро. Ящики туалетного столика: кисти, тени, парики, рецепты на успокоительное (но не на снотворное), любовные записки от поклонников. Ничего криминального. Шкаф: платья, костюмы, коробки с обувью. Залезла глубже, ощупывая задние стенки, дно. Ничего.

Потом мое внимание окончательно приковал этот старинный трельяж. Он стоял слишком уж монументально, этот темный великан в углу, намекая на тайну своим возрастом и солидностью. Я подошла. Бронзовые ручки-гроздья были холодными под пальцами. Открыла дверцы. Внутри – несколько коробок с колготками, запасными лампочками для рамки основного зеркала, пачки салфеток. Казалось, ничего. Пустота и бытовая мелочовка совершенно не соответствовали внушительности самого предмета. Но интуиция подсказывала: слишком массивная тумба для такого скудного и банального содержимого. Где-то здесь должно было быть еще пространство.

Я постучала костяшками пальцев по задней стенке. Звук глухой. По боковым – глухой. По дну… Звук изменился. Пустотный, дребезжащий. Не монолитный! Я опустилась на колени, ощупала дно изнутри. Гладкий ламинат. Но в дальнем углу мои пальцы нащупали едва заметный шов. И крошечное углубление – замаскированную кнопку. Я нажала.

Раздался тихий щелчок. Часть дна размером с лист А4 приподнялась на микролифтах, открывая неглубокий тайник. Я затаила дыхание, направив луч фонарика внутрь.

Там лежали бумаги. Несколько листов, сложенных аккуратной стопкой. И… предмет, от которого у меня перехватило дух.

Икона. Небольшая, в старинном, потемневшем от времени серебряном окладе. Лик святой Елизаветы с кротким, печальным взором. Та самая реликвия, подаренная монастырем! Пропавшая в день смерти Алисы! Она лежала здесь, в тайнике Лики Сомовой, завернутая в темную бархатную ткань.

Я осторожно достала икону. Она была тяжелее, чем казалось. На обратной стороне, под окладом, виднелись следы недавнего вскрытия – царапины на металле. «Документы спрятаны в иконе…» – вспомнились слова монахини. Кто-то вскрыл ее! Лика? Или тот, кто ей помогал?

Я положила икону обратно и взяла стопку бумаг. Документы. Но не театральные. Земельные. Схемы участков. Распечатки из реестров. И… завещания. Несколько штук. На разные имена. На разные земли. Одно из них привлекло мое внимание: «Дарственная на земельный участок общей площадью 5,7 га, расположенный в районе с. Покровское, вблизи Серафимовского монастыря…» Дальше шли кадастровые номера. И имя одаряемого: ООО «Серафим-Инвест». Подпись дарителя – неразборчивая, явно поддельная. Дата – за неделю до смерти Алисы!

Так, что у нас тут еще? Я с трудом удержалась от удивленного возгласа. Даниловский Владимир Никифорович оставил наследство Данилову, урожденному Даниловскому, Дмитрию Владимировичу. Данилов Дмитрий Владимирович – Петровой, в девичестве Даниловой, Марии Дмитриевне либо ее потомкам. Бумаги были старыми, пожелтевшими, с гербовыми печатями. Самое раннее, казалось, готово рассыпаться в руках, и на нем красовался герб царской России. Какая древность!

Это было то самое наследство! Его явно использовали как образец для подделки. Лика (или ее сообщники) не просто украли икону – они вскрыли ее, нашли документы и подделали завещание, чтобы переписать землю на криминальную фирму! Алиса, узнавшая правду, стала ненужным свидетелем. Помехой. Которую убрали.

Удивительно! Судя по остальным бумагам, схема отъема наследства отрабатывалась еще в бурные девяностые. Но какая цепочка получается! Больше сотни лет назад церковные земли принадлежали предкам Алисы, Даниловским. Интересно, они были священниками? Церковь-то на этой территории построена очень давно. После революции, насколько я помню новейшую историю, произошла национализация всех земель. Потом – уже в девяностые, а то и раньше, во времена «оттепели» – наделы стали возвращать церквам. А такие, как Серафим, пытались отжать чужую собственность.

Интересно, а каким образом? Получается, ни Мария Петрова, ни ее предки в права собственности не вступали. Впрочем, помнится мне, в девяностые и не такие мошеннические схемы процветали. А теперь? Возможно ли это осуществить?

Вздохнув, я достала телефон и набрала номер старого знакомого, нотариуса по основной профессии, увлеченного хакера – по жизни. Он как раз ночами сидит за компьютером. И вкратце обрисовала ему ситуацию.

– Да, Тань, умудряешься ты что-то невероятное откопать, – восхищенно присвистнул Димка. – А знаешь, бывали такие случаи, правда не в Тарасове. Отстоять права на наследство спустя сотню лет – долго, дорого и тяжело. Но если есть за что бороться – это вполне реально. Не так давно мне рассказывали, что потомок эмигрантов узнал о царских золотых червонцах. Те преспокойненько себе лежали в швейцарском сейфе еще с дореволюционных времен. Полгода шла тяжба, но он таки право собственности доказал. Правда, процентов тридцать наследства отдал. Но, знаешь, там по нынешним временам сумма с девятью нулями накопилась!

– Дим, то есть теоретически это возможно?

– Возможно-то все. Если теоретически, – хмыкнул мой собеседник. – Только… у тебя тут другая схема вырисовывается. Твоя Алиса же в наследство не вступала? И до нее вся эта цепочка – тоже? Получается, она не имела права дарить церковные земли кому бы то ни было. Они ей не принадлежали.

– То есть получается, это филькина грамота, – растерянно пробормотала я. – И смысл огород городить?

Димка задумался. Я слышала, как фоном щелкают клавиши его компьютера. Сама же перебирала бумаги, пытаясь найти ответ на вопрос: зачем нужна эта дарственная? Ладно, в девяностые, при наличии купленных чиновников, можно было бы все это оформить так, что комар носа не подточит. Задним числом сляпать бумажки о вступлении в наследство той же Марии Петровой, ну, или ее дочери Светланы. И подделать дарственную. А сейчас?

– Тань, я тут полазал по сайту Росреестра, сама понимаешь, несанкционированно, – раздался в трубке голос хакера. – Так вот, по документам выходит, что собственность до процедуры дарения принадлежала Алисе Викторовне Воронцовой. До нее – Светлане Петровой, раньше – Марии Петровой, в девичестве Даниловой. В настоящее время по договору дарения владелец земель – ООО «Серафим-Инвест».

Я поблагодарила его, сбросила вызов и выдохнула. А щупальца-то у потомков Серафима по-прежнему длинные и цепкие.

Ярость и торжество смешались во мне. Вот оно! Прямая улика! Связь Лики с кражей иконы, с подделкой документов, а значит – и с убийством Алисы! Но кто ее сообщник? Головин? Он был спонсором, имел финансовые интересы и криминальные связи. Станислав? Маловероятно после его истерики. Или… сам Серафим?

Я быстро сфотографировала завещания на телефон, стараясь не шуршать бумагами. Икону трогать не стала – это вещественное доказательство, его нужно изъять официально, с Кирьяновым. Главное – он теперь сможет помочь. Я аккуратно положила бумаги обратно, стараясь сохранить их порядок. Закрыла тайник. Щелчок был тихим, но в гулкой тишине гримерки прозвучал как выстрел.

Я выпрямилась, переводя дух. Адреналин лился по венам огненной рекой. Успех! Кости были правы – он близко! Осталось только вызвать Кирьянова…

Внезапно за дверью гримерки послышались шаги. Твердые, уверенные, мужские. Не спешащие, а целенаправленные. Они остановились прямо перед дверью.

Я замерла, прижавшись к стене, погасив фонарик. Сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди. Кто? Охрана? Но они бы стучали. Лика? Но ее шаги были бы другими – быстрыми, стучащими каблуками.

Ключ щелкнул в замке. Медленно, громко. Дверная ручка плавно повернулась.

Мой мозг лихорадочно работал. Блеф. Только блеф. Как в театре. Я быстро сняла перчатки и положила их в сумку.

Дверь открылась. В проеме, залитый светом из коридора, стоял Артем Головин. Его высокую мощную фигуру обрамлял свет, делая его похожим на грозного идола. На нем был безупречный темный костюм, но без галстука. В руке он держал ключ. Его холодные серые глаза медленно скользнули по затемненной гримерке, миновали зеркало, пуфик… и остановились на мне, прижавшейся к стене у трельяжа. В них не было удивления. Только ледяное хищное любопытство. И… подозрение.

– Татьяна Иванова. Какое… неожиданное место для ночной прогулки. – Он сделал шаг внутрь, не закрывая дверь. Свет из коридора выхватывал пылинки, танцующие в воздухе, и его мощную фигуру, загораживающую выход. – Или вам гримерка Лики показалась более гостеприимной, чем ваша собственная квартира?

Его взгляд скользнул к трельяжу, к месту, где был тайник. Казалось, он знает. Чувствует. Я заставила себя выпрямиться, сделать шаг навстречу. Внутри все сжалось в комок страха, но голос я постаралась сделать спокойным. Я расправила плечи, стараясь выглядеть максимально естественно, даже слегка смущенной. Легкая улыбка тронула губы.

– Артем Владимирович! Вы меня напугали! – Я сделала шаг от стены, будто просто осматривала трельяж. – Прогулка? Нет, скорее… профессиональный интерес с нотками ностальгии. Я как раз собиралась уходить.

Я смотрела ему прямо в глаза, стараясь не моргнуть. Блеф. Весь мой актерский талант был задействован сейчас. Головин смотрел на меня, не мигая. Его лицо было непроницаемой маской. Он медленно прошелся взглядом по гримерке, будто проверяя, все ли на месте. Его взгляд снова задержался на трельяже. На долю секунды.

– Профессиональный интерес? В пустой закрытой гримерке? Ночью? – Он поднял бровь. – Интересно, что именно вы искали? Или, быть может, нашли?

Он знает. Он точно знает, что я что-то искала. Я махнула рукой в сторону трельяжа, стараясь, чтобы голос звучал легкомысленно:

– Просто я была в театре, проверяла кое-что по делу Воронцовой, – пожала плечами я. – Лика Сомова на допросе… – Я намеренно сделала паузу, собираясь с мыслями и давая ему понять важность. – Была крайне эмоциональна. Не просто нервничала – паниковала. Говорила что-то невнятное об опасности, о том, что чувствует чей-то взгляд. – Я намеренно преувеличивала и внимательно следила за его реакцией. – Вы же знаете, что Алису убили. И что Лика была ее соперницей. После такого поведения… я забеспокоилась. Решила заглянуть в театр, проверить, как она, поговорить, предупредить быть осторожной. Мог ведь и ей угрожать тот же человек? Но оказалось, она уже ушла. Я задержалась, осматривала коридор возле ее гримерки, окна… – Я жестом очертила пространство. – И вот случайно заглянула сюда. Проверить, все ли в порядке, нет ли чего подозрительного… знаков угрозы. – Я обвела фонариком комнату, свет скользнул по пуфику, столику, трельяжу. – Но, увы, кроме дорогих духов и тонны косметики – ничего. Никаких записок, знаков… ничего угрожающего. Я просто перестраховалась. Лика, видимо, просто на нервах после смерти коллеги. Понимаете, переживала за нее.

– По делу Воронцовой… – повторил он. – Вы все еще копаете? Несмотря на… очевидное? И на мои предупреждения о нежелательных последствиях для репутации театра?

– Мать платит, – ответила я просто. – И я выполняю работу. Пока не скажут остановиться. Или пока не найду правду. – Я посмотрела ему прямо в глаза, бросая вызов. – А правда, Артем Владимирович, она как грязь. Всегда всплывает. Как бы ее ни пытались замести.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно. В его глазах мелькнуло что-то опасное – раздражение? Угроза?

– Философия детектива? Мило. Но жизнь сложнее, Татьяна Александровна. Иногда правда никому не нужна. Только боли прибавляет.

Я сделала шаг к двери, к нему, стараясь сохранять спокойствие.

– Но раз уж вы здесь, Артем Владимирович… – Я позволила легкой иронии окрасить голос. – Патрулируете свои владения по ночам? Или тоже кого-то ищете? Лику, например, – бросила я мяч ему.

Головин не ответил сразу. Он медленно прошел пару шагов вперед, его взгляд прилип к трельяжу, к тем самым дверцам, которые я только что закрыла. Он знал о тайнике. Чувствовалось. Его пальцы слегка постучали по косяку двери.

– Патрулирую? – Он усмехнулся коротко и без тепла. – Иногда. Особенно когда получаю… тревожные сигналы о незваных гостях. Проверяю систему безопасности. Перед завтрашней важной встречей с инвесторами. – Его объяснение текло гладко, как по маслу. Слишком гладко. – Что же до Лики… ее истерики меня не удивляют. Актерская натура. Но ваша «забота», – он повернулся ко мне, его взгляд стал тяжелым, аналитическим, – выглядит как минимум странно. Незаконное проникновение в закрытое помещение. Осмотр чужих вещей. А фальсификация? – Он сделал ударение на слове.

Я не дрогнула.

– Фальсификация? – Я слегка наклонила голову, изображая искреннее недоумение. – Я в перчатках не была. Сумку не открывала. Только смотрела. Поворачивала предметы, которые и так лежали на виду? Заглянула в открытый шкаф? Камеры, думаю, это зафиксировали? – Блеф на блеф. Я знала, что камер здесь нет. Кирьянов упоминал об этом. – Я пришла проверить безопасность человека, который вел себя как потенциальная жертва. Не нашла угроз – и ухожу. Все, что я видела, – это беспорядок в гримерке звезды. Ничего криминального. Ничего, что касалось бы дела Алисы. Я закончила. Теперь точно свободна? – Я посмотрела ему прямо в глаза, бросая вызов. – Или вызвать подполковника Кирьянова для протокола о «незаконном проникновении»? Он, кстати, рядом дежурит, ждет моего звонка. – Слабая угроза, но хоть что-то.

Его глаза сузились. Он явно взвешивал. Вызов Кирьянова сейчас ему был не нужен. Он снова усмехнулся – сухо, беззвучно. В этой усмешке было раздражение и… ледяное предостережение.

– Кирьянову хватает бумажной волокиты и без ваших ночных вылазок, Иванова. – Он наконец отступил от двери, жест «проходите» был исполнен холодного презрения. – Идите. И впредь – оставьте заботу о моих актерах мне. – Его взгляд снова метнулся к трельяжу, а потом вернулся ко мне, ледяной и обещающий. – И вам совет: не играйте в чужие игры. Особенно ночью. В темноте легко оступиться. Осторожнее на темных лестницах. Спокойной ночи.

Его слова висели в воздухе недвусмысленной угрозой. Я кивнула, не говоря ни слова, и вышла в коридор, чувствуя его взгляд на своей спине. Тяжелый, холодный, как прицел. Я не оборачивалась, шла ровно, спокойно, пока не свернула за угол. Только тогда позволила себе выдохнуть, прислонившись к прохладной стене. Колени дрожали.

Провал. Он не купился. Он что-то заподозрил. Уверена. Его вопросы, его взгляд на трельяж, его угроза… Он знал, что я искала что-то конкретное, связанное с ним или Ликой. И икона была все еще там. В тайнике. С поддельными завещаниями. Но теперь он точно прикажет ее убрать. Уничтожить. Улики висели на волоске, а я только что дернула за него изо всех сил.

Я почти бегом спустилась по лестнице, выскочила на улицу через черный ход. Ночь встретила меня холодным ветром и моросящим дождем. Я достала телефон и дрожащими руками вызвала такси.

В машине я прижалась лбом к холодному стеклу. Фонари мелькали желтыми пятнами по мокрому асфальту, ритмично отсчитывая секунды до катастрофы. Головин знает. Икона обречена. Мысль билась, как птица о стекло. Если Кирьянов придет утром с обыском… Сотрудники ворвутся в гримерку Лики – тайник будет пуст. Лика с невинными глазами скажет: «Какая икона? Не понимаю!» Головин предоставит железное алиби. Все рассыплется как карточный домик. Но хуже другое: сам факт обыска будет сигналом. Головин и Лика поймут – я что-то нашла ночью. Я вывела полицию на их тайник. Моя осведомленность станет очевидной. Я буду в еще большей опасности. А они… они просто перенесут улики. Уничтожат. Исчезнут навсегда в своих криминальных лабиринтах. Правда о смерти Алисы, о земле под монастырем – все канет в Лету.

Ветер завывал в окна такси, вторя вихрю в моей голове. Прямой удар – самоубийство. Нужен обходной маневр. Нужно спровоцировать их на ошибку до того, как они успеют среагировать на угрозу обыска. До того, как улики исчезнут или переместятся. Страх – их слабость. Тщеславие Лики – ее ахиллесова пята. Головин? Он уверен в своей неуязвимости, но панику партнерши может не выдержать…

План рождался обжигающе ясным, как вспышка молнии в ночи. Постановка. Достойная самого чеховского театра. Алиса должна воскреснуть. Нужно создать иллюзию, что правда ВОТ-ВОТ вырвется на свет самым неожиданным и пугающим для них образом. Что система защиты рушится здесь и сейчас, и Головин уже не контролирует ситуацию, а возможно, даже сдает Лику, спасая себя. Если напугать Лику по-настоящему, показав ей «воскресшую» Алису, намекнув на предательство Головина… она запаникует. Рискованно? Безумно. Но это единственный шанс застать их врасплох, пока они не успели замести следы после моего ночного визита. Нужно сыграть на их нервах, на их страхе перед немедленным крахом. Только так. Актрису можно взять только спектаклем.

Дома, скинув мокрое пальто, я набрала номер, не дав себе передышки. Адреналин все еще горел в крови.

– Владимир Сергеевич? – Голос мой звучал хрипло, но с железной уверенностью, заглушавшей усталость. – Слушай, я нашла… нашла икону. И документы. Поддельные завещания на землю под монастырем. В гримерке Лики Сомовой. Тайник в трельяже.

– Что?! – На другом конце явно подскочили. – Ты серьезно?

– Я сфотографировала документы. Икону не трогала. Оставила на месте. Но… – Я сделала паузу, давая Кире понять всю тяжесть. – Все прошло не так гладко – меня застал Головин. Пришел прямо туда. С ключом. Я выкрутилась, но он… он что-то заподозрил. Судя по его бегающему взгляду, он знал про тайник. Возможно, уже вынес икону? Или вынесет к утру…

– Головин… – задумчиво пробормотал Кирьянов. – Так он замешан. И Лика. Ладно. Сиди дома. Не высовывайся. Я проверю его алиби еще разок через других людей и разберусь с ордером. Утром будет операция. Только… – он помолчал. – …ты уверена, что он за тобой не проследил? – Голос стал жестким.

– Нет, все в порядке, я уже дома. – Я бросила взгляд на темное окно, за которым моросил дождь. «Серафим видит все» – мгновенно всплыло в памяти. – Но… я не уверена ни в чем. Он сказал: «Осторожнее на темных лестницах». Это была угроза, прямая.

– Понял, – мгновенно среагировал Кирьянов. – Отправлю пару ребят, посидят в машине у твоего подъезда. Сиди как мышь. Жди моего звонка. И пистолет держи под подушкой. Спокойной ночи. Если она возможна.

– Подожди начинать операцию, подполковник! – Я перебила его, в моем голосе зазвучала та самая интригующая нотка, за которой всегда следовало что-то дерзкое. – У меня есть план, как вывести всех на чистую воду… играючи. Без обыска. Без риска, что они уничтожат улики или найдут им другое место. – Я усмехнулась, представляя реакцию Кири. – Это будет достойно самой примадонны.

– Рисковая же ты, Танька! – В трубке послышался тяжелый, но не лишенный восхищения вздох. – Ладно, давай свой гениальный сценарий. Только, чур, без самоубийственных трюков!

Я поведала. О постановке. О панике, которую нужно посеять. О том, как заставить Лику проявить себя, а там уже все ключи должны подтянуться сами. О том, что Кирьянову и его людям нужно стать невидимыми тенями в кулисах этого спектакля, готовыми взять всех на горячем.

– …Понял, – после паузы сказал Кирьянов, его голос был деловит, но в нем чувствовалось напряжение предстоящей игры. – Адреналиновая банка, конечно. Но… логично. Ставки высоки, обыск может провалиться. Ладно. Режиссируй. Я мобилизую группу. Буду ждать твоего сигнала. До связи. – Он отключился.

Я сжала телефон, как амулет. Тишина квартиры давила, нарушаемая лишь стуком дождя по стеклу. Перед глазами встали цифры, выпавшие на костях незадолго до выхода в театр:

3 + 20 + 25

«Вы близки к успеху, но кто-то прилагает силы, чтобы помешать Вам его достигнуть. Его действия напрасны».

Головин: угрозы, его попытка замести следы у иконы – это его «силы». Но кости обещали: напрасны. Завтра не будет обыска. Будет спектакль. Ее спектакль. Правда не выплывет сама – ее выманят, вытащат на свет рампы хитростью и игрой. Праведный путь оказался извилистым, ведущим через сцену и перевоплощение. Но он вел к развязке.

Я подошла к окну, отодвинула край шторы. Внизу, под фонарем, стояла неприметная темная машина. Тень Кири уже на посту. Защита. Или свидетели, если «Серафим» все же решит проверить свою угрозу о темных лестницах.

Ночь обещала быть долгой и тревожной. Под монотонный стук дождя и незримый колючий взгляд из прошлого. Но в груди у меня горела не только тревога. Горела решимость режиссера, готового поднять занавес над последним актом. Завтра будет спектакль. И я знала свою роль назубок.