Осеннее солнце, словно жидкое золото, заливало комнату сквозь полупрозрачные занавески. Я спала беспокойно, ворочаясь в постели, но первые лучи света принесли с собой странное умиротворение. За окном, в парке, последние листья клена горели багрянцем, а воздух был наполнен той особой свежестью, которая бывает только в октябре – холодноватой, но обещающей новый день.

«Как странно, – мелькнуло у меня в полусне, – природа продолжает свой вечный круговорот, невзирая на человеческие драмы. Деревья сбрасывают листву, чтобы весной вновь зазеленеть. Может, и в нашей жизни после каждой потери обязательно должно прийти что-то новое?»

Я потянулась, чувствуя, как солнечные лучи согревают лицо. На мгновение показалось, что все беды – дело рук человеческих, а мир вокруг по-прежнему прекрасен и полон надежды. Даже после вчерашнего – проникновения в гримерку к Лике и холодных угроз Головина – утро наступило ясное и чистое.

Резкая трель телефона разорвала эту утреннюю идиллию. Я вздрогнула, сердце бешено заколотилось. На экране мигало имя «Киря». Я резко приподнялась, смахнув с лица прядь волос, и нажала кнопку ответа.

– Ты спишь? – Голос Кирьянова звучал сдавленно, будто он говорил, прикрывая рот ладонью.

– Теперь нет, – ответила я, уже натягивая джинсы одной рукой. Голос был хриплым от недавнего сна. – Что случилось?

– Алиби Головина – фальшивка. Полная. – В голосе Кирьянова слышалась редкая для него взволнованность.

Я замерла с поднятой темно-синей блузкой в руке. В окно по-прежнему лился солнечный свет, но теперь он казался каким-то зловещим.

– Ты уверен? – спросила я, уже вставая с кровати и направляясь к шкафу.

– На все сто. Мой техник – парень с золотыми руками – копался в записи той онлайн-конференции всю ночь. – Кирьянов говорил быстро, с характерным для него «оперативным» темпом. – На тридцать четвертой минуте двенадцатой секунде у спикера из Дубая вдруг меняется галстук – с синего в белую клетку на красный с диагональными полосами. А через три минуты и сорок восемь секунд – бац! – и снова старый галстук.

Я тем временем доставала из шкафа пистолет Макарова. Холодный металл блеснул в солнечных лучах. Проверила магазин, затем положила оружие в кожаную сумочку с особым внутренним карманом.

– Это еще не все, – продолжал Кирьянов. – Головин ни разу не включил камеру во время «участия». Только голос в чате. Мой техник говорит – это запись. Он даже нашел исходник – конференцию полугодовой давности, откуда вырезали куски.

– Значит, он был в театре той ночью, – прошептала я, одновременно сжимая в руке крестик с гравировкой «С. П.». Холодный металл на мгновение прилип к коже, затем согрелся.

– Именно. И у нас теперь железное доказательство. – В голосе Кирьянова слышалась редкая для него торжественность. – Но этого мало. Нужно его в чем-то уличить. Готова к постановке?

– Всегда готова, – сказала я, уже натягивая кожаную куртку. – Во сколько ты будешь в театре?

– Выезжаю через пять минут. Лики и Головина еще нет в театре. Я узнал, что они приедут где-то к десяти ноль-ноль, времени вагон. С охраной договорились: они предупредят, когда главные герои появятся в театре. Наши люди проследят, чтобы не произошло утечки информации. Группу людей собрал, роли розданы, все по твоему плану, детектив. Заехать за тобой?

– Нет, я возьму машину напрокат. Сегодня хочу быть за рулем во всех смыслах. Встретимся там.

Я положила трубку и на мгновение замерла, глядя в окно. Ветер играл с золотыми листьями, кружа их в медленном танце. «Природа не знает поражений, – подумала я. – И мне нельзя сдаваться».

Серый асфальт мелькал под колесами, ритмично постукивая на стыках плит. Я крепче сжала руль, чувствуя, как ладони слегка влажнеют. Солнце, такое безмятежное утром, теперь казалось насмешливым наблюдателем – слишком ярким для того дня, что мне предстояло прожить.

«Головин. Поддельное алиби. Значит, он действительно мог быть в театре той ночью», – эта мысль билась в висках, как навязчивый ритм. Я резко перестроилась, обгоняя медленно плетущийся грузовик. В зеркале заднего вида мелькнуло мое отражение – бледное лицо, собранные в тугой хвост волосы, слишком широко открытые глаза. «Соберись, Иванова. Сегодня ты должна сыграть свою лучшую роль».

Скорость была девяносто километров в час, но мне хотелось давить педаль в пол, будто я могла убежать от этого комка нервов в груди. В сумочке на пассажирском сиденье лежал «макаров». Холодный, надежный.

Вчера, после разговора с Кирьяновым, я не сразу пошла спать, а набрала Марка, моего цифрового гения, и дала ему задание. Он просто сиял от восторга. «Ты представляешь, Тань, я нашел ее! Катя Семенова, двадцать три года, выпускница Щукинского. Смотри!» – Его голос в трубке дрожал от возбуждения, когда он скидывал фото. Я тогда едва не выронила телефон – сходство было пугающим. Те же ямочки на щеках, тот же разрез глаз… «Алиса, ты вернешься сегодня на сцену».

На повороте к театру я резко сбросила скорость. Ладони вспотели так, что пришлось вытереть их о джинсы. «А если не сработает? Если Головин раскусит подмену? Если Лика не дрогнет?» В горле стоял ком. Я намеренно сделала глубокий вдох, успокаивая нервы. «Страх – это нормально. Главное – не дать ему управлять тобой», – напомнила я себе.

Впереди показались знакомые колонны театра. Мое сердце учащенно забилось, но теперь уже не от страха – от предвкушения. «Сегодня мы поставим спектакль, достойный Чехова. И финал будет не по задумке Головина».

Я припарковалась в тени старого дуба, его листья шептались над крышей машины. Последняя проверка: пистолет на месте, крестик Светланы в сумке, телефон в кармане. «Ну что, Алиса, пора возвращаться», – мысленно обратилась я к призраку, который сегодня должен был помочь нам раскрыть правду.

Театр в утренние часы был совершенно иным существом: пустые коридоры, приглушенное эхо шагов, пылинки, танцующие в лучах прожекторов. Я медленно шла по центральному проходу зала, впитывая эту странную атмосферу. Сцена, обычно сияющая под софитами, сейчас была погружена в полумрак, лишь слабый утренний свет пробивался сквозь высокие окна, создавая длинные призрачные тени от декораций.

– Ну что, режиссер? – раздался знакомый голос. Кирьянов вышел из-за кулис, переодетый в рабочую форму электрика – синий комбинезон с нашивкой театра и инструментами на поясе. В руках он держал гарнитуру.

– Где наша «Алиса?» – спросила я, замечая краем глаза движение в глубине зала.

– В гримерке. Твой айтишник – гений. Девушка – вылитая Воронцова. Когда она вышла из машины, я сам на секунду остолбенел.

– Вы уладили все вопросы с ней? Как она так быстро смогла найти время и согласилась?

– Когда я объяснил, что это поможет раскрыть убийство, она согласилась моментально. Оказалось, была знакома с Алисой – учились на одном курсе. Да и гонорар мы предложили приличный, – усмехнулся Киря.

Я кивнула, одновременно анализируя обстановку в зале. Мои глаза быстро выхватывали «зрителей» – оперативников, расставленных Кирьяновым. Двое притворялись уборщиками у боковых выходов. Один сидел в последнем ряду, делая вид, что проверяет проводку. Еще двое – мужчина и женщина – изображали влюбленную пару, тихо беседующую в партере.

– Всего семь человек, – словно прочитав мои мысли, сказал Кирьянов, следуя за моим взглядом. – Больше не рискнул брать – слишком заметно. Но справимся. Они же не вооружены, если только…

– Если только Головин не догадается, что мы его раскусили, – закончила я за него. – А где трельяж? Тот самый, с тайником? И еще двое людей?

– Там же, в гримерке Лики. Как ты и просила – на месте. Двое делают вид, что чинят камеру на втором этаже рядом с гримеркой примадонны, ждут сигнала. – Он махнул головой в сторону выхода.

– Вы его вскрывали? Проверили, все ли на месте? – спросила я, для того чтобы обезопасить себя: если там не было документов и иконы, это значило бы, что я все-таки привлекла внимание Головина. Операция могла быть под угрозой.

– Нет, не стали. Времени мало осталось, да и Головина надо взять с поличным, – рассудил Кирьянов.

– Хорошо, пусть будет так. Надеюсь, все получится. – Я сделала глубокий вдох, ощущая, как учащается пульс. «Значит, все готово. Осталось только дождаться наших „звезд“», – подумала я про себя.

– Лика должна прийти первой. По нашим данным, у нее сегодня утренняя репетиция в десять тридцать. Головин – ближе к одиннадцати. У него встреча с инвесторами, которые не придут, я это уладил, не переживай, все получится, – ободряюще похлопал по моему плечу Кирьянов.

– Идеально, – прошептала я, снова окидывая взглядом зал. Семь оперативников. Двое у выходов, трое в зале. Двое рядом с гримеркой Лики. Если все пойдет по плану, этого должно хватить. Главное – не дать Головину опомниться, когда «Алиса» появится на сцене.

– Ты уверен, что справитесь? – спросила я, поворачиваясь к Кирьянову. – Если что-то пойдет не так…

– Танюх, – сказал он, поправляя микрофон в ухе, – мы брали и не таких. А здесь – два подозреваемых, без оружия, в закрытом помещении. – Он сделал паузу. – Хотя… пистолет с собой взяла?

Я молча кивнула, слегка приоткрыв сумочку, где лежал «макаров». Крестик Светланы Петровой тихо звякнул, ударяясь о металл.

– Ну вот. На всякий случай. – Киря взглянул на часы. – Пора занимать позиции. Они могут появиться в любой момент.

Я кивнула, в последний раз окинув взглядом зал. Тени оперативников были едва заметны – идеальная маскировка. Все было готово к спектаклю, где главную роль предстояло сыграть призраку убитой актрисы. Оставалось только дождаться, когда занавес поднимется.

Мы с Кирьяновым зашли за кулисы. Пора было и мне взглянуть на «Алису» вживую, а затем занять свою позицию в этой постановке.

«Алиса» была в том самом платье Джульетты. Она стояла рядом с гримерным столиком. Когда я увидела ее, у меня перехватило дыхание. Катя, студентка театрального, была поразительно похожа – тот же разрез глаз, форма губ, даже манера держать голову.

Она нервно поправила кружевной воротник платья, ее пальцы нервно сжимали тот самый стеклянный флакон-реплику с прозрачной жидкостью – сценический реквизит «яда», выпитого Джульеттой в финальной сцене.

– Мне сказали, это важно, – робко улыбнулась Катя.

Я положила руку ей на плечо, пытаясь передать уверенность.

– Важнее некуда, – ответила я, аккуратно поправляя ей прядь белокурых волос, выбившуюся из-под жемчужной сетки. – Сегодня ты сыграешь роль всей своей жизни. Ты готова? – спросила я тихо. – Помни, тебе не нужно ничего говорить. Только появиться в нужный момент и посмотреть на Лику. Все остальное сделаем мы.

– Я… я постараюсь, – прошептала она, глядя на меня широко раскрытыми глазами. – Просто… это так странно. Играть мертвую девушку, которую я знала лично…

– Все будет хорошо, не переживай, ты справишься, – сказала я с уверенностью в голосе.

Катя глубоко вдохнула и кивнула, ее лицо внезапно стало спокойным – актерский навык брал верх над волнением. Она стояла с тем же характерным легким наклоном головы набок, что и Алиса, словно прислушиваясь к далекому эху. Ее черты, подсвеченные тусклым светом кулис, казались еще более поразительными: белокурые волосы, уложенные в сложную прическу эпохи Возрождения с нитями жемчуга, обрамляли бледное лицо с огромными, казалось бы, распахнутыми навстречу миру глазами – точь-в-точь как у Воронцовой.

На ней было то самое платье Джульетты – роскошное творение из темно-бордового бархата, расшитое золотыми нитями и бисером. Лиф, стягивающий стан, украшали жемчужные пуговицы и золотая вышивка в виде виноградных лоз. Широкие рукава, разрезанные от локтя, обнажали подкладку из золотой парчи и белоснежную нижнюю рубашку с тончайшими кружевными манжетами. А вокруг шеи в несколько рядов лежал жесткий кружевной воротник «мельничный жернов», создавая хрупкий и величественный контур. Платье шуршало при каждом ее движении, напоминая о сцене и той, что носила его последней.

Кирьянов, стоявший у двери, вдруг резко поднял руку, привлекая наше внимание, прислушиваясь к сообщению в наушнике. Его лицо стало сосредоточенным.

– Лика только что вошла в театр, ее направили сюда, Головину охрана тоже сообщит, что его ждут в главном зале, когда он придет, – быстро сообщил он. – Охрана дает сигнал. Пора начинать.

Я резко кивнула, поворачиваясь к Кате:

– Запомни: когда услышишь сигнал – три коротких звонка, – выходи на сцену. Медленно. Смотри только на Лику. Ничего не говори.

Катя кивнула.

– Опустить кулисы! – скомандовала я шепотом технику, стоявшему у пульта.

Тяжелые красные бархатные занавеси медленно поползли вниз, скрывая сцену от пустого зала. Я бросила последний взгляд на нашу «Алису». Девушка стояла неподвижно в своем великолепном и немного жутком наряде, ее профиль в полумраке кулис был пугающе точен. Она не просто выглядела похожей – она воплощала Алису Воронцову, перенесенную из прошлого, с ее осанкой, манерой держать голову и этим взглядом больших, будто бы вечно удивленных глаз.

– По местам, – прошептал Кирьянов, уже направляясь к своему посту у аварийного выхода.

Я заняла позицию за колонной в глубине зала, откуда могла видеть и сцену, и вход. Мои пальцы непроизвольно сжали «макаров» в сумке.

Дверь в глубине зала скрипнула. Лика вошла нерешительно, озираясь. Ее лицо, обычно безупречное и холодное, было бледным, в глазах – недоумение и тревога. Охранник у входа (один из наших) сделал почти незаметный жест рукой в нашу сторону – сигнал. «Сработало», – пронеслось у меня. Мы дали ему указание: сказать Лике, что ее срочно ждет Головин в главном зале для обсуждения «непредвиденных изменений в графике инвесторов». Повод был достаточно срочным и правдоподобным, чтобы заманить ее одну, до прихода самого Головина.

Она медленно шла по центральному проходу, ее шаги гулко отдавались в тишине. Высокие каблуки стучали по паркету, как метроном. Она выглядела потерянной, нервно поправляла прядь темных волос, ее взгляд скользил по пустым рядам, сцене, затянутой тяжелым бархатным занавесом. В ее осанке не было привычной уверенности примадонны – только напряжение и вопрос.

– Артем? – Ее голос, обычно звонкий и властный, прозвучал неуверенно, сдавленно. – Артем, ты здесь? Охрана сказала… что ты ждешь.

Тишина была ей ответом. Она остановилась в нескольких метрах от сцены, прямо в луче прожектора, который не должен был быть включен. Кто-то из наших тихо дал свет – узкий столб холодного белого света выхватил ее из полумрака, как актрису на пустой сцене. Она вздрогнула, замерла, инстинктивно прикрыв глаза ладонью от внезапного света.

Три резких звонка прозвучали в гробовой тишине зала, словно колокола, отмеряющие начало последнего акта. Звук вибрировал в пустом пространстве, отражаясь от бархатных кресел и позолоты лож. Воздух сгустился, наполненный пылью и предчувствием.

Занавес медленно, бесшумно пополз вверх. Не сцена открылась взгляду, а бездна темноты. И из этой темноты, как призрак, материализовалась фигура в роскошном темно-бордовом платье Джульетты. Катя стояла неподвижно, ее лицо, подсвеченное снизу слабым лучом, было мертвенно-бледным. Безмерные распахнутые глаза смотрели прямо на Лику. Сходство было леденящим. Она не просто стояла – она парила в полумраке, воплощение прошлого, вернувшегося за ответом.

Лика ахнула. Звук был коротким, хриплым, полным чистого животного ужаса. Она отшатнулась, споткнулась о ножку кресла и упала на колени, не сводя широко раскрытых глаз с фигуры на сцене. Ее рука вцепилась в спинку кресла, костяшки побелели.

– Не-ет… – вырвалось у нее шепотом, больше похожим на стон. – Это… это невозможно… Алиса?..

«Алиса» не шелохнулась. Только ее взгляд, глубокий и бездонный, прикованный к Лике, казалось, впивался в самую душу.

И тогда в Лике что-то надломилось. Страх, вина, месяцы подавленного кошмара вырвались наружу, подпитанные жуткой галлюцинацией или чудом.

– Я не хотела! – Ее голос сорвался на крик, отчаянный и надрывный, разорвавший тишину. Слезы хлынули по ее щекам, смывая тушь черными потоками. – Ты должна понять! Он заставил меня! Артем… он сказал, что, если я не подменю твое лекарство… не подменю его на тот яд… он уничтожит мою карьеру! Растопчет меня! У него же связи, деньги, власть! Он сказал… сказал, что ты все равно скоро умрешь… а так это будет быстро, без мучений… – Она задыхалась, рыдания сотрясали ее тело. – Я боялась! Я так боялась его! Он знал… о том провале в Нижнем… он мог все разрушить! Я не хотела тебя убивать, Алиса! Клянусь! Это он! Он все придумал! Он принес тот флакон… сказал, когда и как подменить… Я просто… просто не смогла ему отказать! – Она закрыла лицо руками, ее плечи судорожно вздрагивали. – Прости… прости меня…

В этот самый момент, когда ее слова еще висели в воздухе, тяжелая дверь в конце зала с грохотом распахнулась. На пороге, залитый светом из фойе, стоял сам Артем Головин. Его крупная фигура заполнила проем. На лице застыло выражение нетерпения и раздражения – вероятно, охрана только что сообщила ему, что Лика его «срочно ждет в зале по личному вопросу».

Он сделал шаг внутрь – и замер. Его взгляд скользнул по рыдающей на коленях Лике, затем медленно, с леденящим недоумением поднялся к сцене. К фигуре в платье Джульетты. Его лицо, всегда такое непроницаемое, исказилось. Сначала недоверием, затем – шоком, и наконец – чистой бешеной яростью. Он понял. Понял все.

– ЛИКА! – Его рев, громовой, полный нечеловеческой злобы, потряс зал. – ЧТО ТЫ НАГОВОРИЛА?!

Он рванулся вперед, не видя никого и ничего, кроме женщины, предавшей его в самый критический момент. Его намерение было ясно – заставить ее замолчать любой ценой. Но он не успел сделать и трех шагов.

– СТОЯТЬ! НЕ ДВИГАТЬСЯ! – Голос Кирьянова, резкий и властный, прозвучал как выстрел. Он шагнул из-за колонны у аварийного выхода, его пистолет был направлен на Головина. Одновременно из своих укрытий поднялись остальные оперативники – «уборщики», «электрик», «влюбленные». Зал, секунду назад казавшийся пустым, наполнился людьми в одно мгновение. Фонарики в их руках выхватили из полумрака Головина, застывшего в позе разъяренного быка, и Лику, съежившуюся на полу в луче прожектора, все еще всхлипывающую.

Я вышла из-за своей колонны, мой «макаров» был наготове, но опущен. Сердце бешено колотилось, но в груди горел холодный огонь триумфа. Я смотрела на Головина. На его лицо, где ярость сменялась осознанием краха. На Лику, сломанную и преданную. На Катю, все еще стоящую на сцене как немой укор – призрак, выполнивший свою миссию.

Головин медленно поднял руки, его взгляд, полный ненависти, перешел с Лики на меня.

– Иванова… – прошипел он. – Все это… твой спектакль?

– Не мой, господин Головин, – ответила я тихо, но так, чтобы слышали все в гробовой тишине зала. – Алисина правда сама вышла на сцену. Занавес падает.

Кирьянов шел к нему, наручники блеснули в свете фонарей. Спектакль под названием «Призрак на сцене» подошел к концу. Правда сыграла свою главную роль. Киря уже щелкнул наручниками на запястьях Головина. Тот стоял, опустив голову, но все его тело было напряжено стылой концентрированной ненавистью. Лику, обессиленную и почти без сознания от пережитого шока, поднимали под руки трое оперативников, чтобы отвести в машину.

Именно в этот миг, когда казалось, что все кончено, Головин внезапно поднял голову. Его глаза, полные ярости, уперлись в меня.

– Иванова! – просипел он, и его голос прозвучал с такой силой, что все невольно обернулись. – Ты думала о Светлане? О той, чей крестик ты так бережно носишь? Она ведь тоже лезла не в свое дело!

Это был низкий удар, расчетливый и подлый. Он знал, что это мое больное место. На мгновение я остолбенела, и это мгновение он использовал. Резким, отточенным движением он боднул головой Кирьянова в переносицу, тот с проклятием отшатнулся, на мгновение теряя контроль. Головин, воспользовавшись суматохой, рванулся к служебному выходу, ведя сцепленные за спиной руки к поясу одного из оперативников. Раздался щелчок – и наручники, видимо, плохо защелкнутые в спешке, расстегнулись.

Он был свободен.

– Держите его! – закричал Кирьянов, хватаясь за окровавленный нос.

Но Головин уже нырнул в темный коридор, ведущий к гримеркам. Он двигался с быстротой и яростью загнанного зверя.

«Но там же двое наших! – пронеслось у меня. – Они должны были его остановить!»

Я уже бежала за ним, сердце колотилось в предчувствии беды. Заглянув за поворот, я увидела то, чего боялась: оба оперативника, дежурившие у гримерки Лики, лежали без сознания на холодном каменном полу. В воздухе слабо пахло озоном. Головин пронесся мимо них, даже не замедлив шага.

«Он знал, – с ледяной ясностью осенило меня. – Он знал, что они уже обезврежены. Значит, был кто-то третий…»

События захлестнули с головой, не оставляя времени на раздумья. Я рванулась дальше, к гримерке Лики. Дверь была распахнута. Внутри, спиной ко мне, стоял Головин. Он с силой оторвал заднюю стенку того самого трельяжа и замер на мгновение, глядя на содержимое тайника. Затем он с торжествующей усмешкой протянул руку и вынул оттуда маленькую темную икону в серебряном окладе.

– Стоять, Головин! – крикнула я, вскидывая пистолет.

Он обернулся. Его глаза горели. В руке он сжимал икону, как трофей.

– Опоздала, детектив, – он бросился к противоположному выходу из гримерки.

Но на пороге его уже ждали. Кирьянов с окровавленным платком у носа и двое его людей преградили ему путь. Завязалась короткая яростная схватка. Головин, отчаянный и сильный, отшвырнул одного ударом в горло, но второй набросился на него сзади, а Киря нанес точный удар в солнечное сплетение. Головин с выдохом сложился пополам, роняя икону на пол. Еще мгновение – и на нем снова щелкнули наручники, на этот раз намертво. Но пленный, казалось, черпал силы из самой ярости. Он брыкался, пытался кусаться, рычал что-то невнятное, и все трое были вынуждены бороться с ним, прижимая к стене.

Я же, не отвлекаясь, подбежала к трельяжу. Тайник был пуст. Кроме иконы, там не было ничего. Ни папки, ни документов, ни завещаний.

– Документов нет! – крикнула я.

И в этот момент я увидела тень. В глубине коридора, за спинами сдерживающих Головина оперативников, промелькнула другая фигура – быстрая, молчаливая, в темной одежде и маске. Она юркнула в боковой проход. Он был здесь все это время! Он действовал, пока мы бежали за Головиным! Он ждал, пока Артем вскроет тайник и отвлечет на себя всех, чтобы забрать главное – документы.

Я рванулась с места, сжав в руке «макаров». Мимо Кирьянова, который пытался понять, куда я несусь. Он встретился со мной взглядом, его глаза были полны тревоги и вопроса, но он физически не мог оторваться – один неверный шаг, и Головин мог вырваться.

– Киря! Здесь кто-то есть! – бросила я на ходу, не останавливаясь. – Он забрал документы! Серафим! Я задержу его! Заберите Головина!

Я не стала ждать ответа. Повинуясь инстинкту, я рванулась в погоню. Тень скользнула в боковой арочный проем слева, тот, что вел не к выходу, а в глубь театрального хозяйства – в царство складов старых декораций и технических помещений.

Подземный ход, в который я вбежала, был низким и сырым. Воздух был спертым и густо пах старым деревом и краской. Света почти не было, лишь аварийные лампы, развешанные по стенам через каждые двадцать метров, отбрасывали жутковатые желтые круги на каменную кладку. Я бежала, пригнув голову, спотыкаясь об ящики с бутафорией и рулоны старых ковров, сваленные в беспорядке. Где-то впереди упругими, уверенными шагами удирал мой невидимый преследуемый. Он знал путь.

Погоня длилась недолго, может быть, две, от силы три минуты, но каждая секунда в этом давящем подземелье казалась вечностью. Впереди блеснул тусклый дневной свет. Аварийная дверь, ведущая на набережную, была распахнута настежь. Я выскочила на улицу, меня ослепил резкий свет, в лицо хлестнул ветер с реки.

Мужчина был уже метрах в пятидесяти, бежал к высокому арочному мосту. И теперь, при свете дня, я смогла его разглядеть.

Невысокого роста, поджарый, одетый в темный, облегающий спортивный костюм, не сковывавший движений, и черный плащ. На лице – белая безликая маска из тонкого пластика или керамики, без прорезей, скрывавшая все черты. На руках – черные перчатки. В одной он мертвой хваткой сжимал кожаную папку-планшет с металлическими уголками – те самые документы. Он бежал с неестественной, почти кошачьей легкостью, его силуэт казался почти невесомым против громоздких конструкций моста.

Мы выбежали на мост. Задыхаясь, он остановился у самого парапета, обернулся ко мне. Ветер яростно трепал ткань его плаща.

– Стой! – закричала я, поднимая пистолет. – Бросай папку! Руки за голову!

Фигура остановилась у самого парапета. Медленно обернулась. Белая маска Серафима смотрела безмятежно и страшно. Человек поднял руку с папкой… и резким движением швырнул ее вниз, в бурлящую воду! Кожаный планшет мгновенно намок и пошел ко дну, но десятки листов поддельных завещаний и документов, вырвавшись на свободу, закружились в воздухе. Ветер подхватил их и понес над водой, как стаю белых испуганных птиц. Они падали на темную воду, намокали, тонули, превращаясь в ничего не значащую мокрую бумагу.

– Нет! – вскрикнула я, инстинктивно сделав шаг вперед. Это была улика! Последнее доказательство схем «Серафима»!

Он медленно покачал головой. И заговорил, и его голос… его голос, искаженный маской и напряжением, показался мне до жути знакомым.

– Напрасно, детектив. Напрасно лезла в чужую драму. Правда – как эта река. Она кажется сильной, но она несет только смерть и забвение. Она похоронит тебя, как похоронила Алису. Как похоронила Светлану. Как похоронит всех, кто к ней лез!

– Кто ты? – потребовала я ответа, делая шаг вперед. – Сними маску! Покажи лицо!

Он рассмеялся коротко и сухо. Поднося руку к маске.

– Лицо? Лицо «Серафима»? Его нет. Есть только тень. И месть. И справедливость, которую вы все растоптали. Прощай, праведный детектив. Твои кости не спасут тебя от глубины.

Он сделал шаг назад. К спине его приблизились перила моста. Еще шаг – и он окажется в пустоте.

– Нет! Стой! – Я бросилась вперед.

Но было поздно. Падая, он одним четким и резким движением сорвал маску с лица. Это не было самоубийством. Это был расчетливый побег. Полет казался бесконечным. Черный плащ развевался, как крылья падшего ангела. Потом – глухой всплеск. Темная вода сомкнулась над ним, а на мелкой ряби покачивалась та самая белая маска. Пустая, безликая, она дразнила меня своим немым вопросом.

Я стояла, вцепившись пальцами в холодный камень парапета, и не могла пошевелиться.

На мосту появились люди – прохожие, привлеченные криками. Кто-то звонил в полицию. Я не отрывала взгляда от плывущей по течению маски. Белый лик Серафима казался насмешкой. Праведный путь привел меня к краю бездны.

Кто скрывался под этой маской? Это был не монстр, не мифический Серафим. А человек. Возможно, тот, кто всегда был рядом. Тот, с кем я могла пить утренний кофе, с кем могла делиться мыслями, кому могла доверять. Люди ведь так искусно носят свои маски каждый день, что порой и сами забывают, где заканчивается роль и начинается их настоящее «я». Самый близкий в один миг может обернуться абсолютно чужим, незнакомым существом, и от этого осознания мир рушится, почва уходит из-под ног. Мы никогда по-настоящему не знаем тех, кто нас окружает. Мы знаем лишь их реплики, их тщательно отрепетированные роли в нашем общем спектакле. И каждый новый день мы просыпаемся немного другими, надевая нужную личину, и даже не замечаем, как она прирастает к коже.

Множество мыслей проносилось в моей голове, пока я смотрела на водную гладь, ожидая, где и когда вынырнет Серафим, чтобы знать направления для дальнейшего поиска.

Я узнала этот голос.

Я знала его.

Но не могла вспомнить, чей он.

Память, коварная и избирательная, упрямо блокировала узнавание, оставляя на поверхности лишь тембр голоса, который не был привязан ни к одному имени, ни к одному лицу. Он был просто Голосом. Обезличенной угрозой. Безликой загадкой.

Единственное, что осталось, – эхо в тишине моего сознания. Знакомое… до мурашек знакомое… но чье?

И от этой неопределенности, от этого леденящего осознания собственной слепоты по спине побежал не просто холод – настоящий мороз одиночества и всепоглощающего страха.

Глаза впились в водную гладь, пытаясь уловить малейшее движение, пузырь воздуха, всплеск – признак того, что он вынырнет. Я должна была увидеть, в каком направлении он поплывет. Но река была темной, холодной и безмолвной, словно поглотила его без следа.

– Вот ты где! Еле нашел! – над самым ухом прозвучал сдавленный, запыхавшийся голос. На плечо легла тяжелая рука, заставившая меня вздрогнуть и вырваться из оцепенения. Это был Кирьянов. – Что случилось? Нашла Серафима? Где он?

Я медленно отвела взгляд от воды и посмотрела на него. Его лицо было бледным, нос распух и покраснел, под левым глазом наливался синяк. Он дышал тяжело, видимо, бежал сюда через весь театр.

Я не ответила на его вопросы. В голове гудело. Автоматически, перекрывая собственный шок, я спросила:

– Лика? Головин? Задержаны?

– Да, черт возьми, кое-как… – Киря вытер рукавом кровь с подбородка. – В отдельных машинах уже едут в отделение. Не увидятся, не сговорятся. Пока не сговорились. – Он пристально посмотрел на меня, на мое, вероятно, потерянное лицо, на пистолет в моей руке. – Тань, что случилось? Говори же!

Я молча указала пальцем на воду. Туда, где на мелкой ряби, словно жуткий лепесток, все еще покачивалась белая керамическая маска.

– Он… Серафим. Он был здесь. У него были документы. Он прыгнул. – Голос прозвучал глухо и отрешенно, будто не мой.

– Кто? Ты его видела? Узнала? – Кирьянов резко обернулся к воде, вглядываясь в поверхность.

– Он снял маску… во время прыжка. Но я не увидела лица. Он прыгнул спиной ко мне… – Я замолчала. – Но я узнала голос, Киря. Я его знаю. Это… кто-то знакомый.

Кирьянов замер, переваривая услышанное. Потом резко вытащил рацию:

– Всем внимание! Побег! Подозреваемый, мужчина, скрылся в воде у Старого арочного моста! Немедленно организовать поиск по береговой линии! Принять к сведению, возможно, вооружен! – Он опустил рацию и посмотрел на меня с немым вопросом.

– Почему сразу не позвонила? – спросил он уже мягче.

Я машинально потянулась к карману, где всегда лежал телефон. Карман был пуст.

– В сумке… остался. В зале. Не ожидала такого… форс-мажора.

Кирьянов тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу.

– Теперь его вряд ли поймаем. Река глубокая, течение сильное. Но следы поискать попробуем. Маску хотя бы достанем. – Он кивнул в сторону воды. – Может, отпечатки есть. Хотя вряд ли он так ошибся.

– Он был в перчатках, – обрубила я.

Мы оба смотрели на белую точку на воде. Она казалась таким ничтожным доказательством против того леденящего ужаса, что поселился у меня внутри. Документы утонули. Серафим исчез. Остался только голос в памяти. Голос человека, который, возможно, все это время был рядом. Который, возможно, улыбался мне и спрашивал, как дела.

Кирьянов положил руку мне на плечо, на этот раз осторожно.

– Он безумец. Или профессионал. Если выживет – допросим. Если нет… – Он махнул рукой в сторону воды. – Ищи иголку в стоге сена. Или тело в реке. – Его взгляд стал жестким. – Но пока он тонет или плывет к чертям, у нас есть другие, кто заговорит. Срочно. Поехали.

Я кивнула, позволив ему отвести меня от парапета. Я шла, почти не чувствуя ног, оглядываясь на реку. Страх не уходил. Он кристаллизовался внутри, превращаясь в холодную твердую уверенность: это не конец. Это только начало. И в следующий раз, когда этот знакомый голос заговорит со мной, я должна быть готова. Я должна его узнать.