Машина Кирьянова резко рванула от набережной, сирена выла, разрезая тишину унылого района. Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и пыталась упорядочить хаос в голове. За окном мелькали серые дома, редкие прохожие, кутающиеся от ветра, и яркие вывески маленьких магазинчиков – обычная жизнь, которая казалась теперь какой-то чужой и призрачной.

– Ты как? – Кирьянов, не сводя глаз с дороги, бросил короткий взгляд в мою сторону. Его пальцы нервно барабанили по рулю.

– В порядке, – автоматически ответила я, понимая, что это звучит глупо. Мои руки все еще дрожали.

– Голова-то цела? – проворчал он. – Шею не потянула, когда за этим ублюдком гналась?

Я отрицательно мотнула головой. И вдруг вспомнила.

– Мои вещи… В зале остались. Сумка, телефон…

– У меня. – Он одной рукой потянулся на заднее сиденье и положил мне на колени мою кожаную сумочку. – Подобрал, пока тебя искал. Думал, пригодится.

Я молча расстегнула замок. Кости, телефон, крестик… Все цело. Я сжала его в ладони, ощущая знакомые грани.

– Спасибо, – тихо сказала я.

– Не за что. Так что там с Серафимом было? Рассказывай, пока едем.

Я стала говорить сбивчиво, пропуская детали, потом возвращаясь к ним. Низкий проход, сырость, погоня, мост… Его голос. Кирьянов слушал молча, лишь изредка вставляя короткие вопросы: «Какого роста?», «Во что был одет?», «Уверена, что голос знакомый?».

В это время в салоне хрипло зазвучала рация.

– …База, прием. У моста ничего нет. Маску извлекли, отправляем на экспертизу. По течению проверили метров пятьсот – чисто. Возможно, ушел по дну, течение сильное…

Кирьянов схватил рацию:

– Не останавливаться! Проверить оба берега! Особое внимание – небольшой лесок в двух километрах ниже по течению, там обычно выносит всякий хлам! Искать до темноты! Понял?

– Понял, – донеслось из рации.

Киря бросил микрофон на панель и выругался сквозь зубы.

– Игла в стоге сена, я же говорил. Профессионал. Знает, как уходить.

Я снова замолчала, уставившись в окно. Мы уже въезжали в центр, мелькали солидные здания, поток машин стал гуще. Мозг отказывался сосредоточиться, выхватывая обрывки: белая маска на воде, искаженное яростью лицо Головина, распахнутые от ужаса глаза Лики.

Кирьянов, словно почувствовав мое состояние, резко свернул в переулок и притормозил.

– Тань, слушай меня. – Он повернулся ко мне, его лицо было серьезным и уставшим. – Соберись. Выбрось этого Серафима из головы. Сейчас – не он главный. Сейчас – они. – Он ткнул пальцем в сторону лобового стекла, за которым угадывалось здание райотдела. – Там, в двух разных камерах, сидят два человека, которые знают все. Которые боятся и ненавидят друг друга. И которые сейчас готовы пойти на сделку, лишь бы свалить вину на другого. Мы будем давить, играть на этом. И они заговорят. Обо всем. О яде, о подмене, о мотивах. Это твоя победа, Иванова. Ты их вывела на свет. Ты довела дело до этого момента. Так что хватит травить себя догадками. Сейчас мы пойдем туда и закроем это дело. Понимаешь меня?

Он смотрел на меня прямо, требовательно. Его слова, жесткие и уверенные, как щелчок по лбу, постепенно возвращали меня к реальности. Страх отступил, уступив место холодной четкой решимости. Он был прав. Серафим подождет.

Я глубоко вдохнула, выпрямилась в кресле и кивнула.

– Понимаю. Едем.

Кирьянов тронул с места, и через пару минут мы уже сворачивали к знакомому зданию из серого камня, где в зарешеченных камерах нас ждали исповеди тех, кто думал, что они игроки, но оказался всего лишь пешкой в чужой игре.

Здание отдела встретило нас гулом голосов, стуком клавиатур и запахом крепкого кофе, не перебивающим устойчивый аромат пыли и официоза. Нервозная энергия витала в воздухе, ощутимая почти физически. Дежурный у поста коротко кивнул Кирьянову и бросил на меня беглый, полный любопытства взгляд. Новости разлетелись быстро.

– Где они? – без предисловий спросил Кирьянов.

– Сомова – в третьей допросной. Головин – в пятой. Охрана у обеих. – Дежурный ткнул пальцем в глубь коридора. – Как и просили, в противоположных концах коридора. Не видят и не слышат друг друга.

Кирьянов мотнул головой и повел меня по длинному, слабо освещенному коридору. На стенах – стандартные плакаты о правовой грамотности, у дверей с табличками «Допросная № 3» и «Допросная № 5» стояли по два оперативника. Их позы были расслабленными, но глаза бдительными. Из-за дверей не доносилось ни звука – комнаты и правда были глухими, как склепы.

Остановившись на развилке, Кирьянов повернулся ко мне:

– Ну, детектив? С кого начнем? Сильный игрок или слабое звено? Выбор за тобой.

Я даже не колебалась.

– Со слабого. С Лики. Ее будет проще расколоть. Уже почти расколота.

– Логично, – кивнул он.

– Володь, я понимаю, что это против правил. Но давай я проведу допрос, – вздохнув, предложила я и аргументировала: – У тебя и дела-то такого нет. Алиса Воронцова покончила с собой, все, дело закрыто. А я… я знаю, на что надавить.

Кирьянов помолчал с минуту, после чего вздохнул:

– Да, Тань, ты права. Не знаю, как будем это оформлять официально – но что-нибудь придумаю. А так – иди, разговаривай. Я пока понаблюдаю за Головиным через зеркало. Давить на него пока не будем. Пусть посидит в неведении. Идет?

– Идет.

Он пошел к пятой двери, а я задержалась у третьей, сделав глубокий вдох. Собрала мысли в кулак. Отодвинула образ маски в воде и сосредоточилась на том, что сейчас важнее. Затем решительно толкнула дверь. Со мной вместе зашел один из оперативников для подробной записи показаний.

Кабинет для допросов был крошечным и аскетичным. Пустая комната, выкрашенная в блеклый серо-зеленый цвет, приглушающий любые эмоции. В центре – простой металлический стол, привинченный к полу, и три стула: два – для следователя и оперативника, другой, потяжелее, – для подозреваемого. Под потолком – камера с маленьким красным глазком. В углу – решетка вентиляции. Больше ничего. Ни окон, ни плакатов, ни случайных деталей, что могли бы отвлечь или дать опору. Это место было создано, чтобы человек остался наедине со своим страхом и виной.

Лика Сомова, сидя в таком кабинете, была похожа на затравленного зверька. Ее великолепная внешность казалась потертой и жалкой. Дорогое темно-коричневое платье помято, один рукав слегка порван у плеча, вероятно, при задержании. Идеальная прическа растрепалась, и темные пряди выбились из-за ушей, падая на лицо. Макияж был разрушен – размазанная тушь оставила на щеках черные разводы, смешавшиеся со следами слез и пудры. Она сидела сгорбившись, обхватив себя руками, будто пытаясь согреться в прохладном, пропитанном страхом помещении. Ее плечи слегка подрагивали. Когда я вошла, она вздрогнула и подняла на меня глаза – огромные, полные животного ужаса и беспомощности. В них не осталось и следа от былого высокомерия и холодной уверенности примадонны. Передо мной была просто испуганная, загнанная в угол девушка, осознавшая всю тяжесть своего падения.

Она смотрела на меня не отрываясь, ее взгляд умолял о чем-то – о пощаде, о понимании, о спасении. Но в этом кабинете не было места ни для чего, кроме правды.

Я закрыла за собой дверь, и тихий, но отчетливый щелчок замка прозвучал в маленькой комнате как приговор, оглушительный в давящей тишине. Воздух был спертым, пах остывшим металлом, дешевым дезодорантом и страхом – едким, почти осязаемым. Я медленно подошла к столу, холодный линолеум глухо отзывался под ногами. Присела напротив Лики, положила на столешницу телефон, включила диктофон. Красный огонек загорелся, безжалостный и циничный свидетель. Оперативник сел слева от меня, его массивная фигура казалась еще одним элементом давления в этой клетке.

Несколько секунд я просто молча смотрела на нее, давая тишине сделать свою работу – сжать нервы до предела. Лика не выдержала, ее взгляд метнулся по стенам, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры, но нашел лишь голые унылые стены серо-зеленого цвета.

– Лика Сомова, – начала я, и мой голос прозвучал ровно, холодно, без эмоций, как скальпель. Он резал тишину. – Ты понимаешь тяжесть обвинений? Соучастие в умышленном убийстве по предварительному сговору. Подлог документов. Причастность к деятельности преступной группировки. – Я сделала небольшую паузу, позволяя каждому слову достичь цели. – По совокупности это двадцать лет строгого режима. Минимум. Ты войдешь сюда молодой женщиной, а выйдешь… если выйдешь… глубокой старухой. Тюрьма стирает людей в порошок. Особенно таких, как ты.

Она сглотнула, горловые мышцы болезненно дернулись. Глаза наполнились слезами, но она отчаянно пыталась их сдержать.

– Но у тебя есть выбор. Единственный. Полное сотрудничество со следствием. Чистосердечное признание. Вся правда, без единой лжи. В этом случае я лично буду ходатайствовать о переквалификации обвинений и смягчении приговора. Возможно, удастся ограничиться семью-восемью годами колонии-поселения. Решай. Сейчас. Говорить будешь или нужен адвокат?

Слово «колония-поселение» прозвучало для нее как глоток воздуха для тонущего. Она судорожно кивнула, слезы наконец потекли по ее щекам, смешиваясь с размазанной тушью.

– Да… Да, я буду сотрудничать, нет, адвокат не нужен. Я все расскажу. Только помогите мне, пожалуйста… только вы сможете… – Ее голос сорвался на шепот, полный животного страха.

– Начнем с самого начала. Твое алиби. Встреча с инвестором. Денис Карамазов.

Лика горько, неуверенно усмехнулась, будто сама сейчас осознавала всю нелепость этой истории.

– Это… это был ненастоящий человек. Подставной. Артем все организовал и оплатил. Мы встретились в ресторане, поговорили минут пятнадцать о каких-то абстрактных проектах… Он улыбался, делал вид, что интересуется. А потом… потом я сделала вид, что у меня заболел живот. Извинилась и ушла. Артем сказал, что так нужно для свидетелей, что это идеальное алиби.

– Ты хотела убить Алису? Поэтому сама попросила Головина помочь с алиби? – спросила я, впиваясь в нее взглядом.

Лика резко вскинула голову, ее глаза расширились от ужаса и отрицания.

– Нет! Нет, никогда! Я не хотела ее смерти, вы должны мне верить! – Ее голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту. – Это все Артем… это он все планировал. Убрать Алису. Но он… он никогда не говорил прямо, что хочет именно убить ее. Говорил что-то туманное – «решить вопрос», «устранить проблему», «сделать так, чтобы она не мешала»… Я думала… – Она замолчала, сглотнув ком в горле. – Я думала, он хочет выжить ее из театра, оклеветать, может быть, подставить перед полицией или еще что-то… такое. Уволить. Я никогда, слышите, никогда не думала, что он планирует убийство! Если бы я знала…

Она снова заплакала тихо, безнадежно.

– Я бы никогда не согласилась. Нет. Я не монстр.

Ее слова повисли в воздухе, наполненном запахом страха. Но в этом отрицании сквозила такая искренняя, неподдельная боль, что впервые за весь допрос у меня мелькнула мысль: а ведь она и правда могла не знать. Быть всего лишь пешкой в чужой игре. Пешкой, которую безжалостно принесли в жертву.

– Теперь об Алисе. – Я перевела разговор. – Какие у вас были отношения на самом деле? Вся правда.

Она начала говорить быстро, сбивчиво, задыхаясь и всхлипывая.

– Я не врала вам тогда! Клянусь! Я никогда не желала ей зла! Никогда! Тем более… такого… – Она сжала кулаки, упираясь ими в стол. – Артем… он нашел меня после того провала в Нижнем Новгороде. – Она произнесла это название с таким ужасом, будто это был ад на земле. – Это была «Чайка». Я играла Нину Заречную. И я… я забыла текст. Полностью. Вышла на сцену и… ничего. В голове пустота. Зал начал шептаться, потом кто-то засмеялся… Я пыталась импровизировать, но только хуже. Потом пошел снег из реквизита… а я стояла как дура и не могла вымолвить ни слова. Меня освистали. Буквально. Выгнали из театра. Я думала, что все… карьера закончена. Я лежала три дня, не вставая, просто смотрела в потолок. А потом появился он. Головин. Сказал, что видел меня раньше, что во мне потенциал. Предложил контракт в своем театре, большие деньги за небольшую услугу – следить за одной актрисой… Я тогда думала, что это ангел-спаситель, а он оказался демоном во плоти.

Она умолкла, и в давящей тишине допросной ее слова повисли тяжелым отравленным плодом. Я смотрела на нее – сломленную, дрожащую, продавшую себя за обещание славы и избавление от стыда, – и в голове сама собой сложилась горькая, отполированная до блеска мысль. «У каждого есть своя цена, – подумала я, перебирая в памяти десятки лиц, виденных в таких же кабинетах. – Не всегда в деньгах. Иногда – в признании, в безопасности, в иллюзии любви. Но рано или поздно жизнь подходит с ножом к горлу и выставляет счет. И тогда приходит он – демон с лицом спасителя, с золотым яблоком в руке. И предлагает сделку. Не явно, не грубо. Шепотом. Намеком. Искушение всегда упаковано в блестящую обертку – второй шанс выхода из тупика».

Лика оказалась на дне. Ее карьера, ее смысл жизни рассыпались в прах на подмостках провинциального театра. И в этот миг полной, абсолютной беспомощности появился он. Головин. С протянутой рукой и решением всех проблем. Как не согласиться? Как разглядеть клыки за улыбкой?

Когда кажется, что выхода нет, мир сужается до размеров темной норы. И ты не видишь, что рядом дверь. Надо только отойти подальше от собственного отчаяния, стать отрешенным, промыть глаза слезами и посмотреть иначе. Но люди… люди так редко это делают. Они хватаются за соломинку, которую им подсовывает дьявол, думая, что это крепкая ветвь. И не думают о цене. А платить приходится всегда. И всегда – с чудовищными процентами. Собственной душой. Чужой жизнью. Свободой.

Каждый выбирает свой путь. Даже когда кажется, что выбора нет. Он есть всегда. Просто один путь – трудный, долгий, честный. А другой – легкий, быстрый, и на нем тебя уже ждут с капканом. Лика, сидящая напротив, выбрала второй. И теперь ее мир свелся к четырем серо-зеленым стенам, моему голосу и давящей боли в груди от чувства вины.

– Артем приказал следить за Алисой? – перебила я свои размышления четким, как удар скальпеля, вопросом, возвращая ее и себя в настоящее.

Лика продолжила, пытаясь унять дрожь в руках:

– Да, он сказал, чтобы я следила за ней. У нас сложились… странные отношения. Не вражда и не дружба. Что-то посередине. Мы могли вцепиться друг другу в волосы на репетиции из-за какой-то мелочи, а через час пить вместе вино в гримерке и смеяться до слез. Мы подстегивали друг друга. Соревновались. Без нее… без этой гонки я бы не стала той актрисой, которой стала. Я не думала, что она может умереть! Мне не сказали! Артем сказал, что она просто уснет, что это безвредное снотворное… Мне только надо было вылить лекарство в реквизит Джульетты… и уйти. Я ничего не видела! Не слышала! А утром… – Ее голос сорвался на высокую, истеричную ноту. – …утром Артем ворвался ко мне в гримерку. Он сунул мне в руки эту икону, сказал, где спрятать. И сказал… что Алисы больше нет. И что я теперь соучастница. Что у меня уже есть алиби, и если я проболтаюсь, то меня либо убьют, как ее, либо посадят вместе с ними. Он сказал, что у них везде глаза и уши…

– Кто дал тебе снотворное? Как оно выглядело? – Мой голос прозвучал резко, возвращая ее к деталям, которые могли стать уликами. Нужен был четкий ответ на конкретный вопрос.

Лика вздрогнула словно от толчка.

– Его… его дал мне сам Артем. За день до… до всего. В гримерке. – Она зажмурилась, пытаясь вспомнить. – Это был маленький стеклянный флакон, аптечный, без этикетки. С прозрачной жидкостью внутри. Он сказал, что нужно вылить содержимое в тот флакон, что Алиса использует для сцены отравления Джульетты. Там было немного, граммов двадцать, не больше.

– И ты сделала это? Как? Когда? – Я не отпускала ее, заставляя говорить быстрее, пока она не закрылась вновь.

– Сразу после встречи с тем… с инвестором-призраком. Я вернулась в театр. Алиса… – Ее голос дрогнул. – Алиса в тот вечер выпивала с режиссером. Обсуждали постановку. Он уснул у себя в кабинете. А Артем… Артем был там. Он нашел Алису, уже изрядно выпившую, и начал ее отчитывать. Кричал, что актриса ее уровня должна знать роль даже в пьяном угаре. Заставил ее… заставил ее прогонять сцену с ядом. Прямо при нем. – Лика сглотнула, ее глаза были полны ужаса от воспоминания. – Я в это время была за кулисами. Я видела, как она поставила свой флакон с реквизитом на стол. Я дождалась момента, когда они были заняты… и подменила. Просто перелила. Она ничего не заметила… она была пьяна и расстроена его криком. Артем увидел меня, наши взгляды встретились… он едва кивнул, и я ушла. Просто ушла домой. Думала, что все… что она уснет, и все. – Ее голос сорвался в шепот. – А утром он пришел и сказал, что она мертва. И что это я… что это я…

Она снова разрыдалась, уткнувшись лицом в ладони, ее плечи тряслись от беззвучных рыданий. Потом резко подняла голову, и в ее глазах стоял настоящий, неподдельный, животный ужас.

– Я боюсь… – Ее голос был сиплым от слез. – Мне теперь некуда идти… Мне нет прощения за то, что я сделала… Защитите меня, умоляю вас! Пообещайте, что никто не тронет меня здесь!

Она смотрела на меня с мольбой, цепляясь за последнюю соломинку, видя во мне единственную защиту от того кошмара, в который она сама себя загнала.

Я выдержала паузу, давая ее страху достичь пика. Воздух в комнате снова стал густым и тяжелым.

– Если ты будешь говорить только правду, я сделаю все, что в моих силах. Ты получишь защиту. Никто не причинит тебе вреда. – Мой голос прозвучал холодно и бескомпромиссно. – Но помни: за каждый шаг в темноте рано или поздно приходится платить. Ты сделала свой выбор. Теперь придется за него ответить. Но мне нужна вся правда. Ты знала, что Алиса – не родная дочь Ольги Воронцовой?

– Да… – прошептала она, снова опуская глаза. – Это вышло случайно… Мы были в его кабинете, он говорил о каких-то своих планах на Алису, на театр… Я неловко повернулась, задела плечом ту самую икону, что висела на стене. Она упала… и из-за подложки высыпались старые пожелтевшие бумаги. Какие-то документы на землю… Артем не рассердился. Наоборот, он страшно обрадовался. Схватил их, стал лихорадочно читать. Потом приказал мне не спускать с Алисы глаз. Следить, куда ходит, с кем встречается. Он хорошо платил за это… – Ее голос дрогнул от отвращения к самой себе. – Я продалась. Я знала, что это неправильно, но я так боялась снова оказаться на дне… после того провала…

– Что ты узнала, когда проследила за ней? – мягко, но настойчиво вернула я ее к повествованию.

– В тот день она была странной. Нервной. Ушла пораньше и отправилась в монастырь. Я проследила за ней и позвонила Артему. Он понял, что она что-то узнала о своем происхождении. Он-то знал, что она приемная, мне он не сказал, откуда. И после этого… он… он все спланировал. А я… я даже не понимала, к чему все идет. Если бы я знала. О, Алиса, мне так жаль. Так жаль…

Мой следующий вопрос прозвучал как выстрел, не давая ей снова впасть в истерику:

– Что ты знаешь о Серафиме? Видела его?

Лика замотала головой с такой силой, что темные пряди волос хлестнули ее по лицу.

– Нет! Никогда! Я работала только на Головина! И то только потому, что он шантажировал меня и платил! Он… он иногда упоминал это имя. Говорил, что «их много», что «Серафим везде» и «видит все». Мне становилось страшно… Я думала, это просто такая страшилка, чтобы я боялась и молчала… – Истерика нарастала в ее голосе. – Я не видела его! Я не думала, что все это обрушится на меня! Меня подставили! Я не хотела никого убивать! Умоляю, вы должны мне поверить! Защитите меня!

Она рыдала, обхватив голову руками, ее тело билось в конвульсиях отчаяния. Она осознала всю глубину ловушки, в которую попала: ее вина была очевидной, икона и документы в ее гримерке, признание о подмене реквизита, смерть Алисы после этого, а доказательств невиновности – ноль.

Я выдержала паузу, давая ей немного выдохнуть. Потом тихо, но четко сказала:

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. Но запомни, Лика: за каждый наш грех рано или поздно приходится платить. Расплата – это единственная валюта, которую принимает правда.

Я протянула руку и нажала на телефоне кнопку, завершая запись. Красный огонек погас. Оперативник рядом со мной с громким финальным стуком захлопнул толстую папку с протоколом – звук, похожий на удар молота о наковальню.

Я поднялась. Лика не смотрела на меня. Она сидела сгорбленная, уничтоженная, уставившись в пустоту перед собой, и тихо плакала, ее слезы капали на холодную столешницу. Я повернулась и вышла в коридор, не оглядываясь. Оперативник вышел за мной.

Дверь в кабинет для допросов медленно, с тяжелым утробным скрипом начала закрываться. В щели на мгновение мелькнуло ее лицо – зареванное, абсолютно разбитое, с глазами, полными такого безысходного ужаса, что становилось физически больно. Массивный замок с грохотом, похожим на пушечный выстрел, щелкнул, запечатывая ее исповедь и ее судьбу в этой серой звуконепроницаемой коробке. Последнее, что я услышала перед тем, как щелчок замка отсек все звуки, – это ее тихий, надрывающий душу стон.

Внутри все сжалось в тугой холодный ком. Не от жалости – к ней, с ее слезами и отчаянием, я испытывала нечто иное, почти физическое отвращение. Словно прикоснулась к чему-то склизкому и липкому. Она была слабой, запутанной, испуганной – идеальной жертвой и идеальным орудием. И сейчас, сидя в своей клетке, она платила по счетам. «Расплата – единственная валюта, которую принимает правда». Слова, брошенные ей в лицо, отдавались теперь во мне самой ледяным эхом. Да, она платила. Но была ли это полная цена? Нет. Настоящий счет предъявить нужно было там, за следующей дверью.

Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но боль была приглушенной, далекой. Все чувства ушли внутрь, сконцентрировались в одной точке – холодной, твердой решимости. Лика была всего лишь пешкой. Испуганной, сломленной, жалкой пешкой. Ее исповедь была важна, но она была лишь предысторией. Прологом к главному действу.

Я на мгновение замерла, прислонившись лбом к холодной стене. Нужно было перевести дух, отряхнуться от липкой тени ее отчаяния. Сначала – отчет. Я повернулась и направилась к соседней двери – комнате с зеркалом Гесса, за которым скрывалось наблюдение за пятой допросной.

Кирьянов стоял спиной ко мне, скрестив руки на груди, и внимательно смотрел в стекло. Его плечи были напряжены.

– Ну что, как наш царь и бог? – тихо спросила я, подходя.

Он обернулся. На его лице была гримаса холодной ярости.

– Сидит, как будто в своем кабинете. Ногу на ногу закинул, просил воду. Молчит как партизан. Ждет своего адвоката-тяжеловеса. Можем успеть надавить на него, пока адвокат не приехал, пробки в городе, это нам на руку. Этот орешек просто так не расколешь, – он мотнул головой в сторону Головина. – С ним нужен другой подход. Жесткий. С Ликой как?

Я коротко пересказала суть признания: подставной инвестор, шантаж провалом в Нижнем и обещание карьеры и больших денег сыграли свою роль, подмена лекарства по приказу, полное незнание о планах убийства, икона и документы, подброшенные Головиным, ее слежка за Алисой и абсолютный животный страх перед невидимым Серафимом, о котором она знала лишь по слухам.

Киря выслушал, не перебивая.

– Пешка. Полная. И прекрасно понимает, что ее сожгли. – Он бросил взгляд на мою сумку. – Записано?

– Весь допрос на диктофоне.

– Отлично. Этого уже хватит, чтобы начать давить на него. Но ему мало. Ему нужен будет полный разгром. – Он выпрямился. – Поехали вместе. Я буду давить на него, как на подчиненного. Ты бей по фактам. По тем, что вытянула из Сомовой. Без эмоций. Только холодный расчет.

Я кивнула. Его план был верным. Головин – манипулятор, он бы играл на эмоциях, искал слабину. Нам нельзя было ее показывать.

– А что по Серафиму? – спросила я, понизив голос.

Кирьянов мрачно усмехнулся:

– Ничего. Как в воду канул. Маску нашли, воду прочесывают. Но… – Он развел руками. – Если он профессионал, как я думаю, то уже далеко. Но его тень сыграет нам на руку. Головин его боится. Это видно даже отсюда.

Он взял со стола толстую папку – пустую, для вида, – и решительно двинулся к выходу из наблюдательной.

– Пора заканчивать этот спектакль. На этот раз – по нашему сценарию.

Я сделала глубокий вдох, выпрямила плечи. Сгорбленная поза, в которой я вышла от Лики, ушла. Тело наполнила стальная упругость. Я мысленно перебирала факты, вырванные у Сомовой, выстраивая их в безупречную логическую цепь. Алиби, сфабрикованное Головиным. Шантаж. Подмена лекарства. Икона. Документы. Его угрозы. Каждое слово Лики было еще одним гвоздем в крышку его гроба.

Там, за тонированным стеклом допросной, за этой дверью, сидел он, Артем Головин. Человек, который считал себя режиссером этой трагедии. Который играл людьми, как марионетками. Который принес в жертву Алису, сломал Лику и, возможно, был как-то связан с тем, чей знакомый голос прозвучал из-под маски Серафима.

Жалости не было. Не было и гнева – он был слишком горячей, слишком неконтролируемой эмоцией. Было только холодное, безжалостное спокойствие хищника, загоняющего добычу в угол. Я чувствовала, как тяжелый «макаров» в сумке отдает знакомой тяжестью в плече. Он не понадобится. Оружием здесь будут слова. Факты. Тот самый ужас, что я только что видела в глазах Лики, но теперь он будет в его глазах.

Мы вышли из кабинета. Киря жестом указал мне на дверь напротив. Его взгляд был красноречивее любых слов: «Твоя очередь. Веди». В его глазах я увидела не просто поддержку – там было полное слияние с моей уверенностью, почти зеркальное отражение моей собственной стальной решимости. Он был готов идти до конца.

Когда я была готова войти на второй допрос, у Кирьянова на портупее резко и грубо захрипела рация.

– Подполковник, прием… Прием! – Голос был напряженным, срывающимся на помехи.

Киря, не отрывая от меня взгляда, молниеносно поднес рацию ко рту. Его движения были отточены годами службы – резкие, уверенные, без единого лишнего жеста.

– Кирьянов на связи. Докладывайте, – отчеканил он, автоматически отводя меня в сторону от двери допросной комнаты.

– Подполковник, мы… мы в лесополосе, как и приказывали. Ниже по течению. Тут… тело. Мужчина. – В голосе оперативника сквозили и напряжение, и некое торжественное любопытство.

Киря наморщил лоб, его пальцы сжали рацию так, что костяшки побелели.

– Уточняйте. Признаки насильственной смерти? Личность?

– Смерть… ненасильственная, но и не своя рука, если понимаете. Следы воды в легких и травмы… Ребра, голова. Видимо, при падении с моста ударился обо что-то. Не рассчитал. Или не смог справиться с течением. – В эфире послышался шум ветра и приглушенные голоса. – Личность установили. По документам и… по фото, что вы рассылали перед операцией. Это… Станислав Борисов.

Воздух вокруг словно загустел. Станислав Борисов. Имя ударило в висок, и в голове с щелчком сошлась последняя деталь пазла. Голос. Тот самый, искаженный маской и яростью, но такой знакомый, неуловимо знакомый… Это был его голос. Серафим – это был он.

Я встретилась взглядом с Кирьяновым. В его глазах читался тот же вопрос, то же осознание. Я медленно, почти незаметно кивнула. Да. Это он.

– Это был его голос, – тихо, но четко прошептала я, и по спине побежали леденящие мурашки. – Я вспомнила. Это он…

От этого осознания мир накренился. Вопросы, как стая черных ворон, взметнулись в сознании, заслоняя все. Как? Как отец мог убить собственную дочь? А жену? Неужели и Светлану убил он? Кто был этот таинственный Серафим на самом деле – просто измученный жизнью и своими грехами старик? Правда ли это? Сердце сжалось от ледяного ужаса. Но как? КАК ТАК?

Я увидела, как мышцы на лице Кирьянова резко напряглись. Он бросил на меня быстрый тяжелый взгляд, полный немого вопроса и подтверждения.

– Борисов… – Киря произнес это имя тихо, почти про себя, а затем вновь поднес рацию: – Подтверждаете на все сто? Отец Алисы Воронцовой?

– Так точно, подполковник. Он самый. Серафим, значит, он и был… – Голос в рации понизился почти до шепота. – Не самая приятная смерть. Течение выбросило его на отмель. Видимо, понял, что конец, и решил свести счеты… но вышло некрасиво. Плохая роль для творческого деятеля.

– Оцеплять периметр! Никого не подпускать! Ждем криминалистов! – отрезал Кирьянов, и в его голосе впервые за весь день прорвалась усталость, смешанная с горьким удовлетворением. – Молодцы. Держитесь там.

Он опустил рацию. Мы стояли друг напротив друга в пустом холодном коридоре, и между нами висело это новое оглушительное знание. Серафим. Станислав Борисов. Отец Алисы. Он прыгнул с моста, но река, приняв его тело, не стала для него спасением. Он выбрал себе конец сам, но и этот последний выбор оказался неудачным – смерть пришла медленно и мучительно.

Киря тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу.

– Ну что ж… Одним грехом меньше. Но вопросов больше. Почему отец? Зачем?

– Спросим у того, кто все это знает, – тихо, но четко сказала я, поворачиваясь к двери с табличкой «Допросная № 5». Все ответы были там. За этой дверью.

Я посмотрела на дверь. Простая, серая, с металлической табличкой. За ней – конец спектакля Головина. За ней – правда об Алисе. И теперь, возможно, правда о ее отце.

Я протянула руку к ручке. Ладонь была сухой и холодной. Я открыла дверь и вошла, не дав себе ни секунды на сомнение.