Со вчерашнего дня меня душат противоречивые чувства, поэтому, когда утром Юра сообщает, что сегодня у него не получится встретиться, испытываю одновременно и разочарование, и облегчение. Разум беспощадно подкидывает картинки полуобнажённого Юры, ловко балансирующего на сапе по волнам. Ночью даже сон приснился, и от воспоминаний об этом сне вся покрываюсь краской. В этом сне мы с Юрой целовались на берегу. Ладно, не просто целовались… касались, плавились, задыхались. Даже хорошо, что сегодняшнюю встречу пришлось перенести. Посмотрев на меня, он бы обо всём догадался, и тогда я бы точно сгорела от стыда.
«Нельзя, – напоминаю себе в десятый раз за утро. – Нельзя тебе, Полина, влюбляться в местного бариста. Остаться ты не можешь, точно уедешь, миллиард процентов, а твоё сердце останется в Кавказских горах. Разбитое вдребезги. Оно тебе надо?»
Спускаюсь прямо в пижаме. Раз уж теперь мне никуда не надо, могу позавтракать дома. Завариваю кофе и, быстро соорудив из поджаренных тостов сэндвич, выхожу на террасу. Тут же на одном из плетёных кресел вижу бабушку, медленно потягивающую чёрный кофе из своей турецкой микрочашки.
– О, Полечка, доброе утро! – радостно здоровается бабушка и, окинув меня внимательным взглядом, уточняет: – Ты в кофейню к своему мальчику не идёшь?
Ба, ты-то куда? Я и так не знаю, куда себя деть.
– Сегодня я дома. – Плюхаюсь на соседнее кресло, решив проигнорировать слова о моём мальчике.
– А как же Юра? – продолжает выпытывать бабушка.
Замечательно, она и имя его запомнила. Хотя это же бабушка, ей только дай повод меня кому-то посватать.
– У него сегодня дела, – отвечаю я и поспешно кусаю сэндвич. Я как бы в домике, пока жую.
– А не хочешь тогда прогуляться со мной до спа? – вдруг предлагает бабушка.
Спа? А почему бы и нет? Когда ещё мне удастся провести вот так вот день в спа вместе с бабушкой?
– Я только за, – бубню я с набитым ртом.
Сидя в джакузи с видом на вершину Каменного столба и цитрусовым коктейлем в руке, чувствую себя счастливой. Только что у нас с бабушкой было пáрение, где банщик, всем своим видом напоминающий здорового медведя, сначала отхлестал нас веником, а затем заботливо, словно куколок, обернул в медовые полотенца. Бабушка сидит рядом, попивая свой мартини с оливкой на шпажке.
– Нет ничего лучше, чем банька, – мечтательно произносит она.
– А мама в детстве говорила, что ты не любишь баню, и никогда тебя с нами не звала. – Отлистываю назад свой счётчик воспоминаний. Ни в одном из них мы не ходили в баню с бабушкой, даже когда она ещё жила в Москве.
– Не совсем так, – не очень понятно отвечает бабушка.
– Тогда что?
– Я и тогда её любила, просто не знала этого.
– Как так? – Поворачиваюсь к бабушке, заинтригованная такой неожиданной откровенностью.
– Саша, – так звали моего дедушку, – почему-то считал, что баня неполезна для сердца, и был против всех этих походов в парные. Ну, а мне было проще убедить себя в том, что я их и не люблю, чем грустить о том, что не могу в них ходить. – И уже с полуулыбкой добавляет: – В первый раз спустя много лет я пошла в баню с Бернардом.
Когда бабушка говорит о Бернарде, её голос меняется, становится нежнее, мелодичнее. Да и сама бабушка становится другой: лёгкой, звонкой, игривой. О дедушке вспоминает нечасто, но, когда вспоминает, говорит не так, как о Бернарде.
– Ба, как ты справилась со смертью дедушки? – осторожно спрашиваю её я, и затем с языка слетает вопрос, который я всё время боялась задать: – Ты не любила его, да?
– Ох, милая, я любила твоего дедушку, очень любила, – вздыхает бабушка. – Мы с ним вообще-то с девятого класса вместе. Конечно, я его любила. С чего такие вопросы?
– Просто о нём ты не говоришь так, как о Бернарде. С Бернардом ты вся словно светишься.
– Просто с Бернардом я научилась любить ещё и саму себя. Прислушиваться к тому, чего хочу. Жить так, как раньше себе не позволяла. Ходить в баню с любимой внучкой, например.
– Не жалеешь, что всю жизнь лишала себя этого?
– Да нет, – легко отвечает бабушка. – Я не знала, что можно иначе, и я правда любила твоего дедушку. Сейчас я не стараюсь отыграться за прожитые годы и упущенные возможности, я просто живу.
– Я рада, что у тебя появился Бернард. Он клёвый.
– Ты ещё не знаешь, что он вытворяет в постели.
– Ба! – Оторопело смотрю на бабушку. – Мы, конечно, откровенничаем, но, боюсь, такие разговоры с тобой я не переживу.
Бабушка смеётся, зовя меня дитём, и просит банщика обновить ей «Маргариту».
– Полечка, – говорит она, глядя на чернеющие к вечеру горы, – никогда не забывай о себе. Любовь и жертва всегда неразлучны, но не дай одному преобладать над другим.
Когда мы возвращаемся домой, Бернард встречает нас в фартуке. В духовке выпекается мясной пирог, на кухонном столе в вазе бабушку дожидаются пышные хризантемы. Я как-то по-новому смотрю на мужчину, которого в свои спутники выбрала бабушка, и искренне радуюсь за неё, а ещё мне почему-то отчаянно хочется увидеть Юру. Пусть даже мельком.
Поужинав, отправляюсь в кофейню. Юры за стойкой нет. Разочарованно выдыхаю. Интересно, чем же он всё-таки занят, раз не только отменил встречу со мной, но и не вышел на работу? Беру кофе и прохожу к свободному столику, расположенному в самом углу возле камина. Выкладываю на канал фотки, сделанные утром в спа, и новую главу своего городского фэнтези, отвечаю Гордею и немного переписываюсь с бренд-менеджером о предстоящих мероприятиях. На почту приходит оповещение, которое я на днях поставила на нужный мне рейс. Цены спали. Вроде бы отлично, но вместо радости чувствую глухое раздражение. А что, если Юра – мой Бернард? Мне с ним легко и хорошо. Так хорошо, что, кажется, ни в одних отношениях я не испытывала подобного. А я беру и уезжаю…
Внимание привлекает звонкий женский смех. Поднимаю голову и замечаю за дальним столиком красивую шатенку. Не одну. Напротив неё сидит Юра. Не вижу его лица, но зато отчётливо вижу, как подрагивают его плечи. Смеётся. Вместе с этой шатенкой. В её взгляде, обращённом на Юру, сосредоточена вся нежность мира, и от этого тошно. Фраппучино в момент кажется слишком приторным, даже не допиваю. Девушка протягивает руку к Юриному лицу, что-то сосредоточенно стирает с его щеки, а затем подносит палец к губам и слизывает содержимое.
Чувствую себя дурой. Идиоткой полнейшей. У него есть девушка, но её он в клуб не повёл, чтобы отвадить от себя дочку маминой подруги. Потому что что? Потому что для таких целей у него есть глупая Полина, которая выполнит всё, что он ей скажет. Мой личный Бернард, ага. Ларионова, какая же ты фантазёрка. Конченая.
Выкидываю недопитый фраппучино в мусорку и вылетаю из кофейни. Ничего ведь не произошло, Юра ничего плохого мне не сделал, лишь хотел помочь с книгой. Это я, дура, додумала то, чего нет. Спросил про отъезд – дежурный вопрос, а не признание. Я знаю-то его всего две недели, какие чувства? «Какие чувства, Полина? – снова спрашиваю себя. – Нет никаких чувств. У него. А у меня? Чёрт, Полина, это что, слёзы?»
Вернувшись домой, сразу поднимаюсь к себе. На счастливых бабушку и Бернарда даже смотреть не могу. Они не виноваты, просто не могу, и всё. Смываю косметику как-то слишком тщательно, яростно пеня лицо. Зубы тоже чищу как в последний раз. Злость необоснованная, но явно вышедшая из-под контроля. Перед сном снова залезаю на почту, перехожу на сайт авиакомпании и уже без колебаний покупаю билет до Москвы.
К выходным Берёзки оживают. Из соседних посёлков к нам съезжается молодёжь, движение на дорогах замедляется, в редких кафешках заняты все столики. Дискотеки здесь проводят несколько раз в месяц, и, видимо, местные с нетерпением ждут каждую. То ли жизнь у них такая скучная, то ли на дискачах и правда так весело, что не пойти невозможно. Ладно, в старших классах мы с парнями тоже не пропускали ни один дискач. Но сколько нам тогда было? Семнадцать? Мы гоняли туда, только чтобы кадрить девчонок. Заниматься этим в двадцать пять как-то тупо. Хотя одну девчонку я бы все же закадрил…
Признавшись самому себе в том, что мне нравится Вася, я наконец почувствовал облегчение. Хотя бы с этим разобрался. Обошёлся без внутренних метаний, и на том спасибо. Правда, сопутствующие мешающие факторы тоже имеются. Во-первых, Илья, который постоянно маячит вокруг Бондаревой и в котором та души не чает. Во-вторых, перешагнуть через устоявшиеся традиции куда сложнее, чем просто начинать всё с чистого листа. Я столько лет бегал от Васи, что теперь собственные чувства кажутся чем-то противоестественным. Мы с Васей как гречка с картошкой – не дружимся вместе. Или как кефир с солёными огурцами… Но всё равно ведь меня к ней тянет. Так, что сдуреть можно. И на дискотеку иду, потому что она идёт. План простой: приглашу на танец, а там уже и так всё понятно. Не может Бондарева долго морозиться. Не со мной.
На местной дискотеке есть ещё один прикол – туда обычно ходят парами. Можно и на месте познакомиться, но, если есть кого звать, зови. Не знаю зачем, но девчонки от этого тащатся. Хочешь продолжения после танцев – предложи пойти на дискач в паре. В школе мы с пацанами это давно просекли. Бондаревой сегодня тоже предложу стать моей парой на дискотеке. Она, конечно, сильно удивится и начнёт допрашивать. Ну и пусть, я не мальчик уже, чтобы увиливать.
За двадцать минут до дискотеки стою у дома Бондаревых. Стучу, но дверь открывает не Вася, Маша.
– Гордей! – радостно пищит девушка. – Хорошо, что зашёл, все вместе пойдём.
– Привет, Маш. А Вася где?
– Эта клуша побежала в панике наряд менять. Ей Илья предложил пойти на дискотеку вместе с ним как пара, вот она и сошла с ума. Уже третье платье меряет, – весело сообщает Маша, а меня словно в ледяной бассейн скинули. Какой-то бассейн без дна, пытаюсь выплыть – не получается. Только в нём не вода, иная субстанция: глухая злость, разочарование, ревность. Ревность? Да ну бред, я никогда никого не ревную, а тут зачастил.
– Привет, – вырывает меня на поверхность голос Васи. Стоит в проходе, волосы волнами уложены, на глазах двойные стрелки – очень сексуально выглядит, взгляд сразу не человеческий – кошачий. Вася в платье, коротком таком, не то чтобы облегающем, но формы подчёркивает здорово. Тонкую талию, хрупкие плечи, бёдра… вроде и писатель, а не могу подобрать слова, чтобы их описать. Только нецензурные слова в голову лезут. – Ты чего здесь? Я думала, мы у ворот встретимся без десяти. Илья скоро подойдёт.
Упоминание этого придурка перекачанного сразу же отрезвляет.
– Хотел предложить пойти на дискотеку вместе, в смысле как пара. Ты же не против, Маш? – спрашиваю я, с трудом отрывая взгляд от Бондаревой.
– Ой, я только за! – обрадованно соглашается Маша.
– Класс, – отвечаю я на автомате. – Подожду тогда вас у ворот.
– Мы сейчас! – заверяет меня Маша, и девушки снова скрываются в доме.
Выхожу к воротам. Илья уже здесь, одетый так, словно собрался прямиком в поднебесную, а не на сельскую дискотеку. Ещё и духами от него разит за километр. Были бы волосы длиннее, чем кожура киви, наверняка и их бы уложил. Неужели Васе такое нравится? Нет, не так – как ей вообще может нравиться такое, если она когда-то была влюблена в меня? Если мы с Васей как гречка с картошкой, то с Ильёй мы словно Ленинградский торт и блевотина. Несложно догадаться, кого из нас я имею в виду, говоря о блевотине.
– Здорóво, – нехотя приветствует меня Илья. – С нами на дискач идёшь, да?
– А что, нельзя? – Не знаю, зачем опять его провоцирую, но сдержаться не получается.
– Да мне вообще плевать, – обрубает Илья, отвернувшись, но после небольшой паузы всё же добавляет: – Мы с Васей парой идём.
Молча пинаю камни под ногами.
– Круто, да? – всё ещё ждёт моего ответа этот тупорылый.
– Круто, круто.
Дебилоид.
– Ты бы Машку пригласил, пошли бы как две парочки, – снова не считывает сарказма Илья.
– Точно. Спасибо, что подсказал. Пойду приглашу, – отвечаю я с той же интонацией и скрываюсь за калиткой. Лучше уж подожду девчонок во дворе.
До ДК добираемся пешком. Маша всю дорогу держит меня под руку. Васина же рука находится в карикатурно здоровой лапище Ильи. Стараюсь не пялиться, но не выходит. Крайне тяжело бороться с желанием подойти и вырвать Васину руку из этого захвата. Отвлекаюсь на односложные ответы на Машины вопросы. Не очень правильно по отношению к девушке, которую я сам же позвал на танцы, но, судя по всему, она даже не замечает моего раздрая.
Парковка перед ДК забита автомобилями и велосипедами. Из полуоткрытых дверей на улицу вырывается громкая музыка. Биты ничем не приглушены, у входа кучкуются подростки с энергетиками в руках, на капотах жигулей сидят полураздетые малолетки. Наших ровесников тоже полно, что радует, не чувствуешь себя лишним. С тех пор как я был здесь в последний раз, внутри сделали ремонт. Не Gipsy на Болотной, конечно, но для такой глуши тоже очень достойно.
– Вилицкий! Ты? – окрикивает меня чей-то голос. Оборачиваюсь и вижу Дэна. Такой же худой и рыжий, каким был в школе, только на несколько лет взрослее.
– Глуховский! – радостно встречаю бывшего одноклассника. – Да ладно!
– Вот это встреча. – Дэн подходит и крепко сжимает меня в своих объятиях. – Какими судьбами? Чего не сказал, что возвращаешься?
– Да как-то не подумал.
– Не подумал он. В школе бы за такое не подумал прописал бы тебе сразу.
– В последний раз, когда ты мне угрожал, оказался в медпункте, не помнишь? – говорю я насмешливо, но без явного желания задеть. Глуховского я обожаю. Вместе гоняли сюда на дискачи в своё время. – А Пушкин где?
– Сан Саныч? Женился года три назад, у него жена уже вторым беременна.
– Мда-а-а-а…
– А ты как? Неужто наш волк-одиночка с парой пришёл? – И Глуховский многозначительно смотрит на Машу.
Ага, с парой, но не с той.
– Да, Дэн, это Маша.
– Очень приятно, Мария, – расплывается в улыбке этот кот. – Вы ведь не с нами учились, да? Я бы запомнил.
– Глуховский, смолкни, а. – Вроде и ставлю на место, но, по правде говоря, поведение бывшего одноклассника меня лишь веселит. Морда рыжая, всегда у меня пытался девчонок отбить.
– И мне, – расплывается в улыбке Маша.
– А это… – Дэн замолкает, смотря мне за спину, и переходит на шёпот: – Бондарева, что ли?
– И я тебя рада видеть, Денис, – весело выкрикивает из-за моей спины Вася.
– Да, – отвечаю я уже без смешков. Почему-то становится неприятно от намёков Глуховского. Они напоминают мне о том, какой я раньше был скотиной. – Василиса Бондарева собственной персоной.
– Мы, наверное, в зал пока пойдём, да? – уточняет Вася.
Киваю.
– Иди с ними, – говорю я Маше. – Сейчас подойду.
– И ты от неё уже не бегаешь? – спрашивает Глуховский, когда мы остаёмся вдвоём.
– Дэн, у нас одноклассник уже второго ребёнка ждёт, тупые вопросы не задавай.
– А чё так завёлся?
– Не завёлся.
– А мне кажется, завёлся.
– А мне кажется, иди на хрен.
– Скучал я по тебе, Вилицкий, – широко улыбается Глуховский.
– Не думал, что скажу, но я тоже. – И, оглянувшись на зал, добавляю: – Помощь нужна. Ты в деле?
– Спрашиваешь.
В зал захожу полный решимости. Плевать мне, с кем Вася пришла парой, я всё равно приглашу её на танец. Сразу же нахожу их с Машей в центре зала и снова теряюсь оттого, насколько Бондарева красивая. Не потому, что ей безумно идут стрелки, и не потому, что в этом платье она выглядит охренительно желанной, просто Вася словно изнутри светится. В ней жизни столько, что хватит воскресить всё Ваганьковское. Да что там, мои чувства были зарыты куда глубже.
Васей любуюсь не я один. Илья стоит у стенки неподалёку, пялится на неё так, будто уже вообще всё на свете себе представил. «Нет, Илюх, прости, нельзя эту девушку с таким, как ты, мешать». Усмехаюсь своим же мыслям. Надо же мне было с Ларионовой поспорить, превратился в сопливого романтика, зациклился на девчонке.
Наконец врубают медляк. К Маше, как и договаривались, устремляется Глуховский. Чуть кланяется, целует руку – как был позёром в школе, так и остался. Маша ему улыбается, но затем, опомнившись, переводит на меня растерянный взгляд. Киваю, как бы давая понять, что не против. По глазам же вижу – понравился ей Дэн. Я-то жаба мороженая, а этот знает, как растопить девичье сердце. Сама поза, улыбка, ласкающий взгляд – Глуховский без слов умеет кричать «Я в тебе заинтересован!». А какой девушке такое не понравится? Сам же решительно направляюсь в сторону Василисы.
– Чёрт, – шиплю я, когда кто-то влетает мне в бок. Плечо загорается тут же. Парню, в меня влетевшему, повезло ещё меньше – валяется, распластавшись по полу.
– Ты как? – Протягиваю ему руку и помогаю встать.
– Нормально, – отвечает он слегка раздражённо. – А ты?
– Порядок.
Место удара все ещё отзывается болью, но я не собираюсь уступать Василису Илье. Поворачиваюсь, и от увиденного внутри всё переворачивается. Понимаю, что не успел. Илья кружит Васю в медленном танце, руки его кривые лежат поверх её платья, прямо на талии. Вася в сравнении с ним совсем кроха, только вот это вообще не мило. Отвратительно. Погано. Кончено. А затем этот урод склоняется над ней, прижимает сильнее, буквально вдавливая в своё тело, и целует. Теперь внутри всё не просто переворачивается. Леденеет, взрывается, звенит, да так, что оглохнуть можно.
Даю Васе время, чтобы оттолкнула его или хотя бы дёрнулась. Но вместо этого девушка отвечает на поцелуй. Вылетаю на улицу и почти бегом устремляюсь прочь от ДК, а затем резко торможу и начинаю хохотать в голос. Я, мать его, реально ревную. Впервые в жизни. Опыт тошнотворный, но бесценный.
Звонит телефон.
– Да? – Поднимаю трубку.
– Ты куда сбежал? – звучит голос Глуховского.
Не могу поверить, что у него остался мой номер.
– Домой, – отвечаю я парню.
– Вечер же только начался. Гони обратно, сейчас самое веселье начнётся. Оторвёмся, выпьем, а дома что делать, а?
– Не поверишь, Дэн, книгу буду писать, – отвечаю я Глуховскому.
– Спятил? Какую книгу?
– Романтическую, Дэн, про любовь.
Бросаю трубку, зная, что утром всё равно напишу Глуховскому, и двигаю в сторону дома.
На мастерских в институте АВэ учил нас, что любое дерьмо, которое случается с нами в жизни, надо воспринимать как писательский опыт. Что ж, я готов написать об этом вечере в самых ярчайших красках. Но только для того, чтобы потом распечатать на листах А4 и сжечь.