Момент истины – он такой… Иногда человек сам не знает, почему он походя фиксирует свое внимание на каком-либо предмете. Пока не придет тот самый момент, то есть не сложится мозаика.
Я не знаю-не ведаю, почему в «аппаратной» нашего ОРИТ, среди раритетных РО-6, включающихся и выключающихся от удара кулаком, «полинарконов»[66] с протертыми мехами, отсосов, работающих на механике (пневмоаспираторов, функционирующих от нажатия ступней), заточенных старшим реаниматологом Иваном Васильевичем подключичных игл, резиновых эндотрахеальных трубок (трубок, которые под наркозом вставляют в трахею пациента и через них подключают его к аппарату ИВЛ) и прочего хлама, то есть нашей реанимационной «расходки», валялся тонкий катетер в герметичной упаковке, неясно для чего предназначенный. По своим длине и диаметру он не соответствовал нашим курганским «подключичкам» и В-Braun-овским эпидуральным катетерам.
Он был спинномозговой (предназначенный для катетеризации даже не эпидурального пространства взрослого, а спинномозгового канала, то есть очень малого диаметра) – и молодому доктору очень хотелось засунуть его по назначению… Уважаемые старшие коллеги (а мне самому уже скоро полста), вспомните свою молодость, когда даже такой специальности – анестезиолог-реаниматолог – не было, а нашего брата хирурги величали не иначе как «наркотизатор», и вы поймете меня правильно.
Всякий раз, когда, зайдя в аппаратную, я начинал собирать очередную «машину времени», мой любопытный взор искал этот «катер». По ходу – он был никому не нужен, даже старшей Михалне. Надо пояснить гражданским читателям, что такие замечательные аппаратные, или подсобки, до недавнего времени существовали во всех ОРИТах нашей необъятной Родины, пока высочайшим Указом от апреля 2020-го эти видавшие виды аппараты ИВЛ («рошки» и «полинарконы») не мобилизовали на борьбу с ковидом, а от вибрации военного аппарата ИВЛ «ФАЗА-5» даже половцы с печенегами запели аллилуйю в качестве нелирического отступления.
Но, подобно чеховскому ружью, каждый катетер дождется своего тоннеля!
Пользуясь случаем, хочу вам сказать, что, прожив в ямальской тундре 10 лет почти без права переписки, в театрах Москвы и Петербурга я бывал гораздо чаще, чем сейчас, после высочайшего разрешения проживать в столицах. И еще была тяга к Дому медицинской книги на Фрунзенской, где, не считая свою северную зарплату, можно было за раз купить 2–3 руководства к действию в экстремальных условиях.
Надо признаться, что, как любой «взрослый» анестезиолог, я боялся детей (новородков) и женщин (рожениц). Поэтому еще в медухе (медучилище) читал «Реанимацию новорожденных» и «Хирургию детей младшего возраста». А в днепропетровской медакадемии, на кафедре детской хирургии, толстый добродушный препод, похожий на пародиста Винокура, рассказывал нам об атрезии[67] желчевыводящих путей и о технике операции, на которую по причине ее кровавости нежелательно ходить впечатлительным студентам.
В очередной пролет через Москву на Север вдобавок к двум увесистым томам-руководствам я купил небольшую «Анестезию новорожденных». Наверное, в это время у моей будущей пациентки эмбриональная закладка и развитие желчевыводящих путей зашли в тупик… в прямом смысле. А толстый добродушный «Винокур» остался в Днепре.
Так вот, к нам в ОРИТ в сопровождении педиатров, которые «все распишут», перевели маленького желтенького ребеночка, которого положенные 14 дней лечили в реанимации новорожденных. Педиатры с детским начмедом дядей Витей расписали общеукрепляющее лечение и ушли восвояси.
Тем, кто не знаком со спецификой работы реаниматолога, хочу сказать, что таки да, мы, как «специалисты высокого класса», «самоотверженно, не сомкнув глаз, у постели больного боролись за едва теплившуюся жизнь» (вы, дорогие читатели, наверное, слышали по телеку подобную риторику в День медработника). Но коллеги-реаниматологи подтвердят, что оч-чень непросто переключаться от взрослых с ЧМТ, политравмой, панкреонекрозом, огнестрелом или ножевым с кровопотерей, инфарктами-инсультами и прочее и прочее и прочее на маленького пациента в кувезе. Благо рядом с ним всегда, несмотря на перегруз в отделении, работала самая опытная медсестра. Низкий вам поклон, девчонки!
А теперь перейдем к патогенезу: желчь, поступая через печеночные протоки в желчный пузырь, а оттуда в двенадцатиперстную кишку, не только способствует расщеплению жиров, но и стимулирует перистальтику кишечника. При атрезии (отсутствии) желчевыводящих путей желчь из печени всасывается прямо в кровь, вызывая желтуху, а кишечник останавливается, и животик вздувается. Малыш не берет грудь, только плачет от боли и, пока есть силенки, сучит ножками. Брюшные ветви блуждающего нерва стимулируют перистальтику. В свою очередь, от спинного мозга отходят симпатические нервные окончания, которые тормозят работу кишечника. Если симпатика и парасимпатика сбалансированы, кишечник работает как часы, без рекламы «Гуталакса». В нашем случае для разрешения пареза требовалось создать дисбаланс вегетативной нервной системы: устранить влияние симпатической, и тогда парасимпатика в отсутствие конкуренции будет доминировать, что медперсонал должен сперва почуять, а потом услышать. Ну, и увидеть, что отходит белая глина, и животик сдувается.
Как я до такого додумался – сам не знаю: наверное, просто осенило («… что называется», – добавил бы сейчас мой коллега по кардиохирургической реанимации). Ну да, конечно, я помню, как в отпуске на море меня разбудил звонком пьяный и радостный друг-коллега и доложил, что он впервые в «Новоуругвае» (если по-трезвому, то в Новом Уренгое) поставил эпидуральный катетер 3-месячному ребенку с аппендикулярным перитонитом, начал вводить лидокаин, кишечник ребеночка заработал, так что он, коллега, с чувством выполненного долга, пока жена с дочкой в отпуске, продолжит, так как считает, что вырвал из лап смерти еще одну жизнь! И простим ему эту патетику…
Да, но моему-то ведь две недели! Но глаза боятся, а руки делают – так, кажется?
– Будем ставить эпидуру в детской палате, готовьте набор, катетер я принесу! – Вот, оказывается, для чего он понадобился…
– Мы такого здесь никогда не делали!
Так, самое главное – не показать, что самому страшно, что сам не то чтобы никогда такое не делал, но и подумать не мог, читая толстую «Детскую хирургию» («Винокур» хренов, как тебе сейчас? Не икается сало с пэрцем?!) И – вопрос: а игла Туохи[68] пройдет между позвонками в поясничном отделе? Не проткнуть бы тельце насквозь…
– Лен, ну, что неясно? Обрабатываем!
– Вы думаете?..
– Лена, я сказал: обрабатываем спиртом спину! Давай обезболим, полмиллилитра лидокаина!
Интересно – руки будут дрожать? А Ленка ничего, глаза такие большие, зрачки широкие, раньше не замечал…
– Прокол, давай катер! Обработай на всякий случай! Так, заходит нормально, три сантиметра в краниальном направлении, хватит. Все. Фиксируем!
Ленины зрачки сузились. А жаль, привлекательно выглядела!
Но это полдела, теперь предстояло начать эпидуральную стимуляцию кишечника. А это опасности и осложнения, которые описаны сэром Морганом, герром Миллером и доктором Школьниковым. В купленном на свою голову «фрунзенском» руководстве по детству я нашел рекомендуемую дозу маркаина[69] для детей младшего возраста и, не претендуя на соавторство, пересчитал на рост/вес новорожденного. Начал понемногу титровать, следя за ЧСС/АД – дыханием ребенка и Лениными зрачками.
Наш животик опал, дите успокоилось и заснуло, а утром в качестве благодарности выдало с полкило белой глины. Педиатрицы были в восторге, как будто это был субстрат для косметологии. Заведующий спрашивал о дозе маркаина и искал ручку, чтобы записать. Начмед дядя Сеня сказал:
– Молодец! Теперь увози его куда-нибудь на операцию!
– ?
– Ну, там Тюмень или в Ек… ек… в Ебург, короче! Командировошные получишь – и лети с Богом!
Это было в январе, как раз под Крещение. Завернули дите в тулупчик и полетели в Екатеринбург.
Полет нормальный, посадка мягкая. Сдал дежурному врачу перинатального центра, которая даже протерла очки: никогда такого не видела, чтоб у ребенка, который сосет соску и гадит в памперс, еще какая-то трубочка между позвонков была. «С Нового Уренгоя? А вы всем детям такое делаете?»
Надо ли рассказывать, как наш брат анестезиолог-реаниматолог снимает стресс? Я думаю, дорогие друзья-коллеги, что бы там ни говорили, это останется тайной нашего профессионального сообщества.
Но бывают же и отступления от принятой в клинике методики! Итак, делюсь опытом: прилетел обратно в Новый Уренгой 19.01. – в день, известный всем православным. Погодка соответствует: –29° с ветром. В Седэ-Яхе[70], напротив храма, сделали проруби, на берегу – брезентовый шатер для переодевания, кофе, чай, скорая помощь. Все включено. Самое главное было – с устатку и не евши, трезвым, как январский лед, раздеться на ветру, дойти до проруби и, попрощавшись с белым светом, окунуться в купель. А после – ощущение тепла и гармонии с окружающим миром.
Иордань смыла все напряги, душевные и физические. Вышел другим человеком.
Года два при случае я спрашивал у наших педиатров, как тот ребенок с желтухой, которому я впервые (новорожденному!) поставил эпидуральный катетер, а после отвез самолетом в Тюмень. Жива ли? Какие перспективы? Педиатр Наталья Сергеевна каждый раз мне говорила, что девочка жива, но для того чтобы взять ее на пересадку печени, ребенку надо набрать 8 килограммов!
«Как же их наберешь, если пища без желчи не усваивается?» – думал я, при этом постоянно забывал ее фамилию, пока в череде дежурств и о ней самой вспоминать перестал. Однажды Наталья Сергеевна мне позвонила и радостно сообщила, что Цветкова (точно! – фамилия и цвет кожи на желтый цветок были похожи!) каким-то чудом набрала необходимые для пересадки печени 8 кг, и родная тетя отвалила ей… нет, не долю – дольку своей родственной печени, которая прижилась и начала быстро регенерировать, и девочка стала все больше соответствовать своей фамилии.
И через полгода наш желтенький Цветочек стал розовой ягодкой.