15 марта 2008 года было воскресенье, с утра ярко светило солнце, день уже прибавился – и настроение у меня было хорошее. Зайдя в ординаторскую, первым делом поставил в холодильник «тормозок». Коллега-дежурант, сидя в кресле, встретила меня сообщением: «Там в палате почти убитый ребенок!» – и вжалась в спинку с немым вопросом: «Чья очередь?».
В таких случаях, главное – не поддаваться общему настроению, то есть не пускать в себя страх. Ответил: «Разберемся» и пошел к больному.
Навстречу, заглянув из коридора в палату, где был пострадавший, прошмыгнул опухший заведующий, по пути сунул мне вялую ладошку (все понятно, вчера была суббота!). На кровати в кровавых бинтах лежал мальчик лет 6–7.
Ребенок поступил около часа назад. Вокруг него суетились люди: доктор А. А. – усатый папаша, вертел ручки аппарата ИВЛ, операционные сестры перевязывали, наши тоже что-то капали, вводили хлористый кальций и другие «витамины». Монитор показывал систолическое давление 50, пульса на «периферии» не было, на сонной артерии определялся нитевидный, ребенок был бледно-синий и холодный. Я понял, что мне придется поработать, благо мешать было некому.
Первым делом обратил внимание на параметры ИВЛ: добавил дыхательный объем и поставил 100 % кислород. Затем подключил допмин для поддержания сердечной деятельности. Написал лист назначений: эритроцитарную массу, плазму, плазмозаменители и т. д.
Когда давление поднялось до 80 и появился пульс на локтевых артериях, началось кровотечение из 2–3 ран. Позвонил в хирургию: трубку взял завотделением, сказал, что пришлет интерна – он зашьет. Ладно, думаю, сам, наверное, занят….
Ушил Л. нормально, только через час опять позвали медсестры: «К. Ю.! Под мальчиком лужа крови!». Б****!.. Наверное, ДВС! (Синдром несвертывания крови – возникает при большой кровопотере.) Оказалось, остались незамеченными еще две раны: на спине и, кажется, в области локтевого сустава. Понятно, когда не было давления, поврежденные сосуды сжались и не кровили. Ушил-перевязал опять же интерн.
Часам к 11 состояние больного начало постепенно стабилизироваться. Как раз позвонил врач скорой, наш коллега-реаниматолог, который и оказывал первую помощь. Он рассказал, что, приехав на вызов, увидел жуткую картину: вся квартира в крови, на полу лежат две мертвые женщины, в луже крови агонирует мальчик лет семи.
Впрочем, врачу было не впервой: прямо на полу, весь в крови, подколол пострадавшему подключичную вену, фельдшер зарядил противошоковый раствор, заинтубировали (то есть поставили трубку в трахею), начали качать дыхательным мешком и – бегом в скорую. А потом на всех парах, минуя приемное отделение, – в реанимацию. Доктор уже не юноша, его трясет, заикается, но сработал четко: мастерство не пропьешь!
Как оказалось, встретились две подруги, ребенка оставить было не с кем, стали выпивать. Затем к ним присоединился сожитель одной из них – отчим мальчика. Дебоширили всю ночь, соседи уже перестали на них реагировать. Под утро в алкогольном психозе начал он всех их рубить топориком. Мальчик, видимо, убегал, прятался за мать, в руках у него остались ее волосы.
Наконец приехала милиция, выломала дверь и повязала обезумевшего. Пришла бабушка ребенка, она в эту злополучную ночь дежурила на работе. Я думал, от пережитого ее саму надо будет реанимировать, но женщина (немногим за 50) более-менее держалась, какую-то информацию воспринимала.
У ребенка были множественные рубленые раны туловища, рук, ног и рана головы. Приехал наш Нейрохирург (именно так – с большой буквы). Глянул ребенка, полистал историю, распорядился насчет компьютерной томографии и дал мне закурить «Кент № 8».
На КТ был виден вдавленный перелом свода черепа, неглубокий, но оперировать надо, а у больного гемоглобин около 90 г/л! Надо подстраховаться, капнуть кровушки, а его родной B III (Rh+) уже нет, все запасы выбрали… Говорим бабушке, что ребенку надо делать операцию, а крови его группы в больнице не осталось, надо искать доноров, срочно! Чтоб самому не подставляться, я ведь и так «герой дня», советую: «Дайте бегущую строку по телеку!»
Ну и стал ужинать с коллегой. К слову сказать, я не помню, чтобы она в тот день была вместе со мной в палате реанимации. Я в ту пору был молодой доктор и рвался в бой. А моя коллега – анестезиолог-реаниматолог с высшей врачебной категорией, как положено, дежурила в ординаторской у телевизора.
Сидим, чай пьем, вдруг она спрашивает:
– А это не нашему ли В. кровь нужна?
– Ему, – говорю. – Нужна, только ее уже нет.
– Кто заказал «бегущую»?
– А кто его знает, наверное, хирурги сказали родственникам. Вы не расслабляйтесь, как будет кровь – пойдете с ним в операционную.
На этом перекур закончился – начали одолевать доноры: идут и идут. Я их направляю в ОПК (отделение переливания крови) – мне уже оттуда звонят: «У нас нет реактивов!». Тут у меня нервы начали шалить: «Как, е* вашу, нет? Ищите где хотите, звоните кому хотите!» и т. д.
Люди, пришедшие сдать кровь ребенку, которого они вообще никогда не знали, самые разные – от красивых женщин до работяг в робе – заполонили всю площадку 5-го этажа. Прохожу, как сквозь строй, в ОПК, спрашиваю: «Какие проблемы?». Оказывается, сдали уже литров 9 крови, больше реактивов нет, но ее еще надо проверить на ВИЧ-инфекцию. «Куда столько! Протестируйте два гемокона по 250 мл, ребенка надо подавать в операционную!».
Выхожу и объявляю: «Всем большое спасибо, крови пока достаточно! Можете быть свободны!» За мной группа мужиков в рабочей одежде, человек четырнадцать, старший останавливает и говорит: «Доктор, ты с нами не шути так, мы приехали с дальней ГП (газоперекачивающей станции). Подумай, может, еще кровь нужна?».
Операция прошла удачно. Нейрохирург – светлая голова и золотые руки! Моя коллега была тоже на высоте, наркоз прошел гладко. Капнули всего 250 мл эритромассы.
Утром в 7 часов зашел свеженький завхирургией, выбритый, с запахом лосьона Nivea. Поинтересовался, жив ли ребенок. «Конечно!» – «А кто дал бегущую строку?» – «Родственники, наверное, я почем знаю!».
Ответы мои были исчерпывающими и соответствовали его миропониманию. В свою очередь, чисто по-дружески, я спросил: «А ты вчера дежурил?». Заведующий отделением, кандидат медицинских наук, молодой, перспективный хирург, врач высшей категории, ничуть не смутился и даже не понял подтекста. Он просто подтвердил: да, дежурил.
Но ведь вчера не было операций, кроме нашей! Тогда почему, будучи ответственным хирургом по больнице, он сам ни разу не зашел в реанимацию, почему не организовал доноров? Понятно: главное, чтобы не было косяков, а чем меньше встреваешь, тем меньше косячишь. А лечат пусть те, кому руководить не дано! Что? Совесть, долг и т. д.? С этим в наше время жить трудно, многие не поймут…
Утром на обходе я имел убитый вид: 24 часа борьбы с травматическим и геморрагическим шоком – с часовой передышкой, когда мальчик был в операционной, без последствий не обошлись. Голосом, севшим от выкуренной пачки «Явы», я стал что-то сбивчиво докладывать: о перенесенной кровопотере, объеме перелитой крови, пульсе-давлении, гемоглобине и, кстати (совсем прошипел), на такие случаи должны быть тест-полоски на ВИЧ…
Главврач слушала весь этот ужас (ее можно понять: она администратор, бывший терапевт), смотрела на тень дежурного доктора-докладчика и, наверное, ничего не понимала. В больнице достаточно препаратов крови и кровезаменителей! Не может быть, чтобы не было тест-полосок на ВИЧ! Начмед дядя Сеня (заслуженный алкоголик) сказал, что у него есть.
Я спросил:
– Когда они будут в реанимации и в приемном отделении?
– Зайди ко мне, они у меня в столе, я тебе дам, если надо! А вообще зачем тебе? – Говорят, что лет пятнадцать назад дядя Сеня перенес полушарный инсульт. Чтобы помочь инвалиду, ему быстро сделали «заслуженного врача». Он сравнительно быстро стал на ноги, с завотделением был назначен замом главврача и начал руководить лечебным процессом. Примерно так:
– Че больную не переводите?
– Дак ведь тяжелая, панкреонекроз (расплавление поджелудочной железы), перидуральный катетер поставили (для обезболивания и стимуляции кишечника)…
– Ну так выдерните этот катетер к едрене фене, да и переводите! Умники, нашли проблему: из-за какого-то катетера больную в реанимации держать!
Ребенка подержали три дня в наркозном сне, на искусственной вентиляции легких, на четвертые сутки пробудили. О произошедшем ничего не говорил – правда, он был в неадеквате дня четыре. С ним постоянно была его бабушка и наши девочки-медсестры. Я в палату старался не заходить – с меня хватит!
Перевели мальчика в хирургию дней через десять. Коллектив постепенно начал отходить от выигранной игры со смертью – в этот раз со старухой с косой удалось договориться. Одна из медсестер, Лена Т. (взрослая женщина, трое детей: две дочки-подростка и маленький сын лет трех), после дежурства пришла домой в состоянии ступора, слезы капали в стакан с чаем. Муж-работяга спросил: «В чем дело?» Так, мол, и так… – «Так давай его усыновим!»
А анестезистка Таня (тоже взрослая девочка) рассказала, что после дежурства проснулась на мокрой от слез подушке. Надо же! На дежурстве слова не проронила, работала без сантиментов, а после, во сне, видимо, нервишки проснулись и разгулялись, не заглушенные сознанием.
Как дальше сложилась судьба ребенка, никто не знает. Наверное, мы подсознательно бережем свою психику. Отработали по полной – и забыли, стерли в памяти флэшку 15.03.2008. Надо восстанавливаться и быть готовым к новым поединкам.
Старуха с косой – тетка серьезная, ее уважать надо, с ней нужно уметь договариваться. При условии, разумеется, что инициатива в твоих руках, руки твои умелы, и команда в этом ничуть не сомневается.
Хочется верить, что у мальчика стерлась память о пережитом кошмаре, что рядом с ним бабушка, что стал он полноценным человеком. Если что-то у него, не дай Бог, не так, то нам – «работавшим» с ним – трудно будет это пережить во второй раз.