Дорогие коллеги – «детские» реаниматологи! Как вам работается с вашими пациентами и какие впечатления от общения с их родителями? Для меня, реаниматолога «взрослого», это за гранью, и я преклоняюсь перед вашей стрессоустойчивостью.

Не подумайте: со мной все в порядке – и это не текст ко Дню медработника. Дело в том, что первые 10 лет анестезиологического стажа я отработал в отделении реанимации небольшого северного города, весьма далекого от центров специализированной медицинской помощи. И как говорил один мой старший коллега: «Если не ты, то кто еще здесь сможет поставить центральную вену и заинтубировать, несмотря на анатомию»? Ну, и лечить как надо…

В одно из дежурств к нам по скорой поступил полуторогодовалый ребенок с тяжелой ЧМТ. Как сказал убитый горем дедушка, на внука упал большой телевизор. И: «Доктор, что теперь делать? Дети на работе, еще не знают…».

Под мат-перемат заведующего мы с Сергеем (так звали анестезиолога) приняли больного.

Хорошо, что скорая его уже заинтубировала! Мы подключили к ИВЛ, поставили подключичную вену, начали быстро капать противоотечный маннитол и покатили на КТ. Но там стоял всем известный РО-6[64], поэтому мне пришлось качать «амбушкой» – и по фигу, что не успел надеть свинцовый фартук. По результатам… (давайте опустим, ладно?) Сергей поехал с ним в операционную.

Пока заведующий нервничал в ординаторской, наш нейрохирург убирал гематомы и вправлял вдавленные переломы черепа, а мой коллега-анестезиолог пытался справиться с нарастающим отеком мозга ребенка. И это ему удалось – привез мне больного обратно в реанимацию. Но прогноз, по словам нейрохирурга, был неблагоприятный – и скоро это стало видно на мониторе.

Мы поняли, что родственников к этому надо как-то подготовить и «если не ты, то кто же?». Заведующий ведь и так изрядно перенервничал и затих у себя в кабинете. Я выдохнул и вышел на беседу.

Родственники Никиты (так звали мальчика) уже приехали. Родители были молодыми – лет по 25–27, и дедушка с бабушкой тоже еще в форме. Я начал с общих слов: «тяжелая черепно-мозговая травма, состояние критическое, делаем все возможное», оценивая при этом, понимают ли они, чем все это закончится. Не помню, какие вопросы мне задавали бедные родители и убитый горем дедушка, наверное, обычные, печально известные всем реаниматологам.

Зрачки у ребенка все время были широкие, без фотореакции, давление снижалось и частота сердечных сокращений урежалась, несмотря на увеличение доз норадреналина и допмина, анализы намного превышали стресс-норму. Около полуночи я в который раз вышел к родственникам. Они не истерили – видимо, начали понимать, к чему клонит доктор, и поэтому уходить домой не собирались.

Надо сказать, что все это происходило еще до того, как наш известный актер, потеряв, наверное, самого близкого человека, не поднял вопрос о допуске родственников в реанимацию. В нашем отделении это не приветствовалось по многим причинам. Мы родных пускали, правда, пока не было заведующего.

Часа в четыре утра в организме нашего маленького и самого тяжелого пациента начал доминировать nervus vagus[65] – и я в последний раз вышел за дверь отделения. Все были на месте: папа, мама, дедушка, бабушка, а еще – его дяди и тети, они спали в коридоре на железных лавках. Мы часто видим такую картину под дверями реанимации, когда лечим выходцев с Кавказа или из Средней Азии, правда ведь, братья-реаниматологи? Но это была русская семья. Я осторожно разбудил их, сказал, что все совсем плохо, и завел в палату попрощаться: сперва маму с папой, затем дедушку. Бабушка зайти не смогла. Через час-полтора ребенок умер. Мы с Серегой докурили по последней сигарете.

Примерно через месяц я, как обычно, стоял «на плане» в операционной, когда анестезистка, вернувшись с перекура, сказала, что меня у дверей отделения кто-то спрашивает. Вроде «блатных наркозов» за последнее время не было – кто бы это мог быть?

Закончив с планом, я бодрым шагом вышел из операционной.

На выходе меня остановили какие-то молодые люди. Мужчина назвал меня по имени-отчеству, а женщина протянула кулек с конфетами и печеньем: «Константин Юрьевич, спасибо вам за Никиту…»

Я от неожиданности оттолкнул протянутый кулек: «Да вы что, не надо!» – «Сегодня 40 дней, возьмите, помяните. Мы очень вам благодарны, что дали с ним проститься».

Надо было сказать что-то обнадеживающее, ведь они еще молоды, и жизнь продолжается. Меня уже начали душить слезы, когда я, наконец, нашелся: «Дедушка хоть немного успокоился? Никита же ваш первый ребенок? Я хочу, чтобы у вас все было хорошо!»

Конфеты и печенье я отдал палатным сестрам. Через три года у моего коллеги Сереги родился сын.