Цю Вэнь открывает глаза, едва небо начинает светлеть новым днем, и больше не засыпает до самого позднего вечера. Как и вчера, и позавчера, и пару дней до этого.

Он никогда не считал себя жаворонком, однако его сон и так был слишком долгим.

Собственное тело, родное, настоящее, то, в котором он жил много лет, пока не пришлось принять непрошеную жертву брата, кажется чужим. Цю Вэнь слишком привык к гипертрофированным ощущениям, к тому, что звуки громкие, запахи резкие, а картинка яркая и предельно детализированная.

Он помнит, как умирал. Даже с осознанием того, что настоящее тело все еще живо и его душе есть куда вернуться, это было… страшно. Не хватало воздуха, он чувствовал только дикую, разрывающую боль в груди и водоворот темной ци в ране. Душа, трепыхаясь изувеченной птицей, рвалась прочь, только и выжидая момент, когда сможет освободиться. И перед глазами смертельной виньеткой от периферии к центру смыкалась чернота.

Последнее, что видел Цю Вэнь перед тем, как упасть в холодное ничто, – перепуганное лицо Бин Чуаня. Бедный мальчишка. Хорошо хоть, что успел узнать правду, иначе… для его психики это, наверное, был бы слишком серьезный удар. У Цю Вэня на руках никто не умирал. Даже смерть брата для него превратилась в аккуратные иероглифы на кусочке бумаги.

А к Бин Чуаню он и сам успел привыкнуть. К его вечно торчащим во все стороны волнистым волосам, к долгим разговорам, к тому, что он залетает в кабинет или лаборантскую после пар как к себе домой, – вроде кажется стеснительным, а выкидывает такое, будто чувство стыда напрочь отсутствует. И, теряя связь с реальностью, оставалось надеяться, что Бин Чуань понимает: это не конец. Цю Вэнь, как бы абсурдно ни звучало, умирает не насмерть.

Второе перемещение было почти похоже на первое. Мгновенное, ошеломляющее, дезориентирующее. Цю Вэнь открыл глаза в темноте, не понимая, где он и почему вдруг стало так легко дышать. Потом до него постепенно начали доходить ощущения – от кожи, соприкасающейся с какой-то тканью, от отдельных мышц, органов. Звук тикающих часов. Запах затхлости и пыли. Холодный воздух.

Живой. Снова в своем теле. На нем даже была одежда, хоть и похожая больше на пижаму. Когда Цю Вэнь понял, что может двигаться, что у него есть какие-то жалкие силы, то тут же поднялся и пошел прямо босиком, шатаясь от слабости и постоянного головокружения. Отыскал входную дверь, открыл замки, повернул защелки дрожащими руками, вышел в подъезд – оказывается, это была квартира – и, щурясь от резко появившегося света, выбрался на улицу.

Его окружило еще бо́льшим холодом и какофонией звуков, голосов, сигналов машин. Цю Вэнь не соображал толком, что происходит, чувствовал себя птицей, которую приложили головой об стену. Но он был жив, грудь распирало от дыхания, и ветер бил иглами по коже. Жив по-настоящему, а не взаймы.

Теперь он заново привыкает к себе прежнему. Врачи – в том числе Хо Чжэнь, которая появилась один раз, – говорят, что его тело, судя по всему, держалось в неких особенных условиях. Нет атрофии мышц, органы работают нормально: и легкие, и сердечно-сосудистая система, и пищеварительный тракт – хотя откуда ему было получать еду и воду? Даже с мозгом все в порядке, сознание не замутнено, когнитивные функции не нарушены.

По идее, тело, столько времени пробывшее без души, должно ощущаться, словно он едва вышел из комы. Но Цю Вэнь будто всего лишь поспал дольше обычного. Что делал с ним Цан Юань? Каким образом можно поддерживать жизнедеятельность без специальных медицинских аппаратов и вливания ци? У него ведь другая, темная. Ей бы он скорее прикончил Цю Вэня.

Так долго сохранять тело ненавистного человека потому, что хочешь убить, пока он в сознании, да не просто убить, а поиздеваться вдоволь… Настоящее сумасшествие, но оно спасло Цю Вэню жизнь.

Первые пару дней еще были слабость, вялость и легкая головная боль, но и они быстро прошли. Сейчас Цю Вэнь находится в больнице по большей части для галочки, чтобы за ним понаблюдали положенную неделю. Врачи разводят руками со словами вроде «и сами хотели бы узнать про такую невероятную технологию». С ним все в порядке. Он может хоть прямо сейчас пойти и продолжить работать, и…

Что-то скользкое, склизкое сворачивается внутри – большой змеей, туго оплетающей кольцами сердце. Он так привык к чужой жизни, что совершенно забыл: она ему не принадлежит и никогда не принадлежала. Он просто притворялся, играл роль, примеряя на себя маску человека, которого знал едва ли не лучше, чем себя.

Жертва брата была такой, в какую бы ни за что не поверили – собственно, судя по поведению людей, либо и в самом деле не поверили, либо Цан Юань не рассказал никому, что услышал. Ведь для всех Цю Вэй – бесчувственная сволочь, не способная на сострадание и начисто лишенная эмпатии. Отдать собственную жизнь, чтобы сохранить чужую, – по мнению людей, Цю Вэй не был способен на подобное.

Лучше бы и правда не был.

Один вопрос не дает Цю Вэню покоя: если Цан Юаню помогал Чэнчжэнь, почему он узнал про подмену только в тот злополучный день в парке? Понятно, что прятался. Возможно, даже избавился от телефона или хотя бы отключил его, иначе зачем звонить из будки, и не то чтобы следил за событиями в Сяньчэне. Но ведь Чэнчжэнь слывет всезнающим. Он вполне был способен указать Цан Юаню на допущенную ошибку.

Но не указал. Продолжил укрывать в доме, пока не случился пожар. Почему? Решил поиграть, посмотреть, что выйдет? Специально ввел в заблуждение? Просто не стал говорить, когда выяснил, что «Цю Вэй» до сих пор «жив»? Было ли ему известно про перемещение душ и про то, что в теле находится вовсе не его полноправный владелец?

Слишком много вопросов, слишком мало ответов.

В любом случае Цан Юань вышел из укрытия и узнал, что его обманули. Даже к лучшему: учитывая талисманы, которые он использовал, если бы не это появление «на людях» – кто знает, сколько бы еще полиция занималась поисками, и Цю Вэню приходилось бы отыгрывать затянувшийся спектакль, состоящий из одного уже уставшего актера.

Цю Вэню до стылого, болезненного озноба под кожей мерзко слышать, как люди, приходящие в палату один за другим, словно он вдруг сделался очень важной персоной, выражают соболезнования. Во-первых, потому что лгут: они ненавидели Цю Вэя, и сожаление на их лицах даже не выглядит настоящим. Во-вторых, потому что опоздали на пять месяцев, хоть и не знают об этом и знать не должны. А у Цю Вэня уже почти переболело.

Спокойно, когда приходит Цзи Цюань, своей суетливостью и расспросами принося в палату чуть больше жизни, – он с самого начала этой истории знает слишком много. Когда приходит Гун Шань, с мягким, ненавязчивым беспокойством интересуясь самочувствием, – его скорбь по Цю Вэю, наверное, единственная, не пропитанная насквозь лживой горечью. Еще спокойно, когда приходит Бин Чуань.

То есть в первый день, когда Цю Вэнь в больницу только попал, при появлении Бин Чуаня было вовсе не спокойно – наоборот, тревожно и немного страшно. У Цю Вэня задрожали руки, когда Бин Чуань, зайдя в палату в накинутом на плечи халате, молча застыл у двери и долго смотрел с внимательностью и осторожностью зверька, делающего шаг из норы. А потом произнес робкое, тихое, почти захлебнувшееся:

– Цю-лаоши…

– Ты можешь больше не называть меня так, – хрипло произнес Цю Вэнь.

Бин Чуань замотал головой и упрямо поджал губы. Сделал несколько шагов к койке, сел на стул рядом, сжав пальцами ткань джинсов, тех самых, черных, выцветших на коленках, в которых приходил на Новый год. У него под глазами были темные круги, делающие радужку слишком отчетливой, резкой, яркой, и черты лица как будто заострились, истончились, заставив выглядеть взрослее лет на пять.

Бин Чуань растерял всю воодушевленность, с которой влетал из коридора в палату. Снова долго смотрел, не произнося ни слова, изучал, разглядывал, словно перед ним оказался незнакомец. Хотя, наверное, так и было. А потом, порывисто сжав ладонь Цю Вэня и согнувшись, вжавшись лицом и грудью в белую, горько пахнущую лекарствами простынь койки, тихо-тихо заплакал.

– Я так испугался, Цю-лаоши, – шептал он. – И я так рад, что вы живы. Мне немного странно видеть вас, ну, другим. Но я привыкну, правда! Я же обещал. Я же говорил, что хочу узнать вас настоящего.

Цю Вэнь с трудом смаргивал соленую влагу, держа ладонь на голове Бин Чуаня, чуть перебирая мягкие волнистые пряди.

Теперь Бин Чуань приходит каждый день хотя бы на полчаса. Улыбается, делится новостями, светлый, искристый и непосредственный. Больше не боится, не подбирается робким неприрученным зверем, видимо поняв, что под другой внешностью скрывается все тот же человек. И Цю Вэнь может выдохнуть облегченно.

У Цю Вэня нет телефона, а выходить в коридор к телевизору слишком утомительно. От Гун Шаня он узнает про то, что Чэнчжэнем оказался сам Мянь Шэнь. От Бин Чуаня, который даже показывает видео, – про «встречу» с участием Гань Юэ и Хунь Лана. А от Цзи Цюаня слышит новость, что ректор теперь парализован из-за неудачного использования духовной проекции и что по этому поводу сейчас ведут расследование.

Вопрос, почему Чэнчжэнь не указал Цан Юаню на ошибку, становится еще более острым. Отчего-то Цю Вэня волнует только это – он почти не удивляется, кажется, личности Чэнчжэня. Может быть, просто устал удивляться.

Во всяком случае, у него не переворачивается мир, не меняются местами небо и земля, ничего не рушится в жизни от факта, что человеком, поломавшим судьбы многих людей, в том числе их с братом, оказался ректор университета. Цю Вэнь ощущает только глухую ярость, жгущую грудь дотлевающими углями. И прокручивает с каким-то мрачным удовлетворением кощунственную мысль: так ему и надо. Заслужил.

Самым неожиданным посетителем для Цю Вэня оказывается профессор Мо, который приходит на пятый день его бессмысленного времяпрепровождения, состоящего из медицинских процедур, еды по расписанию и рассматривания либо потолка, либо вида за окном. Весьма унылого вида: во дворе больницы есть небольшой сквер, но деревья, практически голые, печально тянутся к небу.

Именно место профессора Мо, их научного руководителя, в свое время занял брат. Цю Вэнь, ждущий вообще-то Бин Чуаня и ошарашенный тем, кто оказывается на пороге палаты почти сразу после ушедшей медсестры, подрывается встать. Но профессор осаживает его коротким взмахом руки. Цю Вэнь садится в постели, складывая ладони перед грудью.

– Здравствуй, здравствуй, сяо Цю. Давно не виделись. Не надо, брось эти церемонии, – с легкой улыбкой произносит профессор Мо, чуть хлопая его сухой узловатой ладонью по локтю и вынуждая опустить руки. – Ну что, как идет восстановление? Ты ведь надолго пропал. Пять месяцев, я правильно посчитал? Немаленький срок.

– Восстановление… хорошо, – отвечает Цю Вэнь, отчего-то, как мальчишка-студент, преисполняясь робости перед своим бывшим преподавателем. – На самом деле я не совсем понимаю, зачем мне…

– …Зачем тебе здесь надо находиться? – хмыкает профессор. – Знаю. Все-таки капсулу, в которой тебя держали, начинал разрабатывать я.

Цю Вэнь растерянно моргает. Капсулу?..

Профессор Мо, проигнорировав его вопросительный взгляд и не дав больше никаких пояснений, присаживается на стул. Его движения все так же ловки и расторопны, хотя на голове явно прибавилось седых волос. И он все так же делает традиционный пучок на макушке, заколотый гуанью[48], и так же оставляет небольшую бородку, что придает ему миролюбивый вид. Но Цю Вэнь знает, каков профессор Мо, если разозлить. Лучше не знать.

– Почему не спрашиваешь ничего? Тебе не сказали про капсулу? – наконец интересуется профессор. Цю Вэнь качает головой. – Странно, кажется, я буквально вчера давал одному научному журналу интервью… Но ладно. Это особое устройство, которое использовал Цан Юань, чтобы сохранять твое тело в таком прекрасном состоянии. Она работает на энергии нескольких артефактов. Поддерживает мышцы, питает ткани, выводит и перерабатывает продукты обмена. Жаль, что лишь на заклинателях можно применять.

– Но как… она оказалась у Цан Юаня? – растерянно произносит Цю Вэнь, вроде бы что-то улавливая. – Если это ваша разработка, Мо-лаоши.

– Незаконченная разработка, – поправляет профессор Мо, закидывая ногу на ногу и переплетая пальцы на колене. – И у него, очевидно, никак. Он бы ей и дать ци для работы не смог бы. А вот у сяо Мяня… Вероятно, он самостоятельно продолжил наши исследования, в то время как я оставил их. Жаль, что теперь сгорела…

Цю Вэнь понимает, что окончательно запутался. «Сяо Мянь»? Профессор что, говорит про ректора? Мысли беспорядочно наскакивают друг на друга от переизбытка информации, и никак не получается толком схватиться хоть за одну, чтобы начать расплетать и соединять последовательно. Видимо, выражение лица Цю Вэня на сей раз слишком красноречиво, потому что профессор Мо хмыкает.

– Ты не знал и того, что Мянь Шэнь учился на биологическом? – В ответ на очередное покачивание головой он цокает языком. – Вот молодежь, никакого интереса к истории университета. А он ведь считался лучшим студентом, гордостью и любимцем преподавателей. Не закончил, правда. – Профессор вдруг поджимает губы, становясь серьезным. – Наша научная работа как раз была посвящена искусственному поддержанию жизнедеятельности с помощью энергии артефактов.

– А почему… не закончил? – спрашивает Цю Вэнь, догадываясь, что именно это важно. Он раньше никогда не верил интуиции, но за последнее время она слишком много раз его спасала вместо здравого рассудка и пресловутого логического мышления.

– Неудачно помог одному своему «другу», – отвечает профессор Мо, постукивая пальцами по колену – все еще поразительно гибкими и подвижными для его возраста. – Сяо Мяня подставили и оклеветали одногруппники, и он был отчислен. Пропал на несколько лет. Потом поступил снова, уже на управление персоналом.

Тон подчеркнуто отстранен и кажется равнодушным, но Цю Вэнь прекрасно помнит: так профессор Мо разговаривает, когда не хочет показывать эмоции. Цю Вэнь хмурится.

– На самом деле, – продолжает профессор Мо, – вы не помните, а вот я очень даже помню. Этот «Чэнчжэнь» появился уже лет десять назад. Почти одновременно с тем, как сяо Мянь прошел внутриуниверситетский конкурс и занял кресло ректора. Тридцать семь ему было, совсем молодой…

– Случалось что-то и до истории с Гань Юэ? – спрашивает Цю Вэнь, припоминая, что это самое раннее происшествие из тех, о которых ему известно.

– Случалось, разумеется. Завистники-то были и есть всегда. Но подозрений ни у кого не возникало. У одного проблемы, у другого – бывает, случаются ведь темные полосы и без всякого Чэнчжэня. Странно, на самом деле, что Гун Шаня не коснулось. Хотя, вероятно, это дитя просто не способно у кого-либо вызывать зависть и ненависть, чтобы его захотели… как это называется, «заказать»? Слышал, кстати, именно ему прочат теперь место ректора.

Цю Вэнь впервые за весь разговор чуть приподнимает уголки губ и кивает. Гун Шань говорил об этом пару дней назад – со свойственной ему скромностью, вскользь, словно этот факт совершенно не стоит внимания. Но он и вправду заслужил. Сколько они знакомы, Гун Шань, старательный и ответственный, очень много делал и делает, а еще по-настоящему любит студентов и беспокоится за них. Ему подойдет эта роль.

Профессор Мо молчит несколько мгновений, глядя не на Цю Вэня – куда-то в стену.

– Сяо Мяня иногда звали Исполнителем желаний в группе за безотказность в помощи, – наконец выдает он в тишине палаты. – Я заподозрил неладное, еще когда пошли слухи про эту «игрушку», но ничего из ряда вон выходящего не происходило. А потом Гань Юэ, боги, бедный мальчик… И я на правах бывшего научного руководителя захотел поговорить с сяо Мянем. Спросить, правда ли творится именно то, что я предполагаю.

– Так он знал, что вы в курсе? – изумленно спрашивает Цю Вэнь.

– Определенно. Я напрямую сказал ему. И он даже признался, зачем делает это. По его словам, те, кто стал лучшим в чем-то, должны повторить его собственное падение и ощутить, каково это – оказаться никем. Спуститься с небес на землю. И те, кто приписал себе право распоряжаться чужой жизнью, как когда-то его одногруппники, тоже должны поплатиться за свою наглость.

Осознание пронизывает Цю Вэня почти мгновенно.

Цю Вэй был студентом с «абсолютно красным» дипломом, настоящим профессионалом и прекрасным заклинателем. Несмотря ни на свой характер, ни на методы, ни на всеобщую ненависть, выдавал потрясающие результаты по вдалбливанию материала студентам в головы. Его погубил Цан Юань – а потом и сам оказался по уши в проблемах и теперь сядет в тюрьму уже во второй раз.

Фэй Чжао – взбалмошный, неусидчивый, своенравный, но с незаурядными способностями. Его отравили опасным ядом. Еще в эту историю оказались втянуты двое братьев Цзюэ, образцы педантичности, точности и неукоснительного соблюдения дисциплины. Хо Ан, сделавший заказ Чэнчжэню, был разоблачен и наказан.

Про еще один случай, которые был в университетской статье авторства Гэ Лю, Цю Вэнь знает в основном из нее – Бин Чуань показывал.

Гань Юэ был лучшим на курсе, всеобщим любимчиком, но однажды уехал к родителям в родной город, узнав про появившихся там тварей. Его родители были убиты, а сам он пропал на какое-то время и вернулся лишь в этом году. Заказавший его студент еще несколько лет назад отчислился. А Гань Юэ по иронии судьбы сыграл одну из ключевых ролей в разоблачении Чэнчжэня.

Сколько еще таких случаев? Тех, про которые никто не писал в газетах и в интернете, не говорил в новостях, тех, про которые молчали и продолжают молчать студенты. Может быть, случившееся с деканом экономического факультета и его сыном тоже дело рук Чэнчжэня? Ведь тот же Цин Е… и его можно считать побывавшим у небес и оказавшимся на земле.

Из-за того что сам попал в неприятную ситуацию когда-то, заставлять других чувствовать то же самое, возомнить себя человеком, что может перекраивать судьбы… Жестокость и безумие Мянь Шэня просто запредельны. Цю Вэнь вспоминает вдруг: на том видео, которое показывал Бин Чуань, Мянь Шэнь вполне недвусмысленно угрожал убить Гань Юэ, разгадавшего его секрет.

– И он ничего вам не сделал? – осторожно спрашивает Цю Вэнь.

– Всего лишь едва не пронзил сердце и оставил довольно внушительный шрам, – усмехается профессор Мо. Грудь Цю Вэня наполняется новой вспышкой ужаса и гнева. – И взял клятву, что я уйду на пенсию и буду молчать. Наверное, уважение сяо Мяня было слишком велико, чтобы он решился убить меня. А теперь… уже можно говорить. Несчастный, запутавшийся мальчик. Все искал себе несуществующую справедливость, а теперь парализован из-за собственных же экспериментов.

Он вдруг нервно смеется. Цю Вэнь от неожиданности вздрагивает. Профессор Мо наклоняет голову, чуть покачивает ею, проводит пальцами по бородке, по прядям волос, не убранным гуанью и перекинутым вперед.

– Вообще-то, я не планировал разглагольствовать с тобой на эту тему, – замечает он. – Я пришел узнать, как у тебя дела. И еще…

– Выразить соболезнования? – резко перебивает Цю Вэнь. Что-то внутри ощетинивается, даже если он понимает: профессор Мо не такой, как все лжецы, что побывали в палате до этого.

– А ты, я смотрю, уже наслушался, – понимающе, печально кивает профессор. – Но ты же понимаешь, что я не буду врать. Характер у твоего брата, конечно, сахаром не назовешь, но все люди разные. Мне действительно жаль. Я помню, он был прекрасным братом.

– Самым лучшим, – почти шепотом произносит Цю Вэнь.

Настолько лучшим, что отдал жизнь за него.

Повисает тишина, глухая, плотная, тяжелая, как толстое покрывало. Профессор Мо смотрит сочувственно и проницательно, в редкого оттенка зеленых глазах слишком много того, что он накопил за более чем семьдесят лет жизни. Цю Вэнь с трудом втягивает воздух, прикрывает абсолютно сухие глаза, комкая пальцами простынь, и медленно-медленно выдыхает. Он больше не плачет.

Наверное, ему стоит войти в комнату брата и убраться в ней, когда вернется из больницы. Переступить через себя. Цю Вэнь понял, что такое жертвовать собой ради защиты кого-то. Он знает, почему брат сделал то, что сделал, и уже отпустил его вместе со своей скорбью. Надо жить дальше, пытаться быть собой.

Дверь вдруг распахивается – резким, быстрым, ярким звуком. Цю Вэнь снова открывает глаза и поворачивает голову. В палату влетает Бин Чуань, воодушевленно-радостный и торопливый: в руках пакет, накинутый халат за спиной – как большие белые крылья. Дверь на доводчике сама захлопывается за ним, а он, заметив незнакомого человека, испуганно застывает на пороге, как крольчонок. Цю Вэнь невольно ощущает, как губы растягиваются в улыбке.

– Я… – выдавливает Бин Чуань. – Здравствуйте. Простите. Я… я, наверное, пока выйду.

– Здравствуй, – мягко смеется профессор Мо. – Не стоит, я уже ухожу. Студент? – спрашивает, повернувшись к Цю Вэню. – Я слышал, ты лаборантом с прошлого года работаешь.

Цю Вэнь кивает. Бин Чуань неловко переминается с ноги на ногу, не сводя с него взгляда и прижимая к груди пакет. Щеки раскраснелись, волосы, как всегда, растрепаны, но это делает его по-детски трогательным. Цю Вэнь, повернувшись в постели, опускает ноги на пол, касается босыми стопами прохладного покрытия. Профессор Мо, посмотрев сначала на него, а потом на Бин Чуаня, ловко поднимается со стула.

– Я пока вернусь преподавать. Попросили, так как больше сейчас некому. Так что будешь моим лаборантом. Это я тоже зашел тебе сказать, – сообщает профессор Мо. – И еще, сяо Цю. Подумай над тем, чтобы закончить все-таки аспирантуру и пройти курсы переподготовки. Тебе подойдет быть преподавателем. Как думаешь?

Но ответа не дожидается, как будто вопрос был риторическим. Подмигивает, не дав времени ни обдумать ответ, ни открыть рот, уверенной походкой проходит мимо Бин Чуаня и покидает палату, оставляя Цю Вэня оглушенным и подвешенным в воздухе.

Он понимает, что профессору Мо неоткуда знать. Но тогда, выходит, над ним смеется сама Вселенная, ведь он был в шкуре преподавателя несколько месяцев. И привык к этой работе, привязался и уже с трудом представляет, как будет всего лишь перебирать лабораторную посуду, макеты и плакаты.

Бин Чуань, отмерев, подлетает к нему птицей с взъерошенными перьями. Ставит пакет на тумбочку, сам устраивается на стуле, улыбаясь и безуспешно пытаясь пригладить волосы, – не иначе воробей, попавший под сильный ветер.

– Цю-лаоши, – выпаливает Бин Чуань, – вы же согласитесь, правда? Вы будете учиться?

– А тебе-то что? – невольно улыбается Цю Вэнь. – Когда я закончу аспирантуру, у тебя уже не будет естественно-научных дисциплин.

– И что? – невозмутимо тряхнув головой, выдает Бин Чуань. – Зато у других будут. Кто мне путь в ваш кабинет закроет? Вы когда закончите, мне еще целый год останется. И, может, я тоже потом в аспирантуру пойду. О, и еще, представляете, я же тогда в парке случайно темную ци использовал… и решил попробовать развивать второй ряд меридианов! Здорово, правда?

Цю Вэнь чувствует, как что-то тугое, скрутившееся узлом, вдруг отпустило его. Вероятно, это не такая плохая идея – преподавать. Профессор Мо уже объективно стар, хоть и держится молодцом, на факультете не хватает кандидатур, а Цю Вэню, в конце концов, даже понравилось. Да и брат был бы не против. Поворчал бы, конечно, что Цю Вэню не хватает твердости для преподавания, что он не сможет быть достаточно требовательным со студентами.

Но нет, вообще-то, теперь сможет.

Ему бесполезно искать себя прежнего. Вот в чем правда. Он не прежний, слишком много пережил, чтобы не поменяться. В черты Цю Вэня плотно, неискоренимо вплелись кусочки характера Цю Вэя, опутали изнутри, оставив следы, которые никуда не денутся. Он – все еще он, только перенявший часть привычек брата, его опыта и тех приемов, которые позволяли так хорошо контролировать студентов. Можно позаимствовать на будущее.

Пожалуй, Цю Вэнь и правда вернется. И будет преподавать уже по-своему. Вот только сейчас надо кое-что немного поменять.

– В «твой» кабинет. Не «ваш», – решает поправить он Бин Чуаня. Тот распахивает глаза, делаясь похожим не на воробья, а на сову, и Цю Вэнь, коротко засмеявшись, поясняет: – Я ведь больше тебе не преподаватель. И уже им не буду. Вот и зови меня просто по имени, когда не на парах. И… можешь на «ты».

Бин Чуань, сначала замерший в шоке, через мгновение едва не слетает со стула и становится похож на маленькое сияющее солнце.

А Цю Вэнь видит, как свет отражается в его глазах.