Цзюэ Мэй очень давно не выходил за пределы своей комнаты. Своей – хотя обычно отец говорит, что в этом доме нет ничего, что принадлежало бы ему и брату, что все окружающее их просто данность, пока они здесь живут.

Но комната – его. Здесь вещи Цзюэ Мэя. Здесь его воспоминания. Здесь путы самоконтроля, которые он повредил – еще недостаточно, чтобы освободиться, – и заставил с оглушающим дробным звоном упасть на пол.

Светлые стены, светлый пол, светлый потолок. Узкая дверь слева, ведущая в санузел. Без единой складки заправленная постель. Шкаф с книгами. Рабочий стол с ноутбуком и небольшим органайзером – точно таким же, как в общежитии.

С пятого декабря, с того момента, как отец избивает его и наказывает домашним арестом, Цзюэ Мэй не видит ничего, кроме этой давно знакомой комнаты и пустого сада за окном. Его реальность измеряется пропущенными приемами пищи и впервые появившейся депривацией сна, домашними заданиями и визитами брата, вопросами о Фэй Чжао и короткими ответами.

Первые десять дней Цзюэ Мэй не знает, как дышать. Потом становится легче.

Посещения отца, утром после медитации и вечером перед ней, иногда еще в середине дня, строго в одно и то же время, он не считает. Не отвечает на обращенные к нему фразы, игнорирует окрики. Не просит о прекращении наказания, хотя отец несколько раз говорит: встань на колени, извинись, и позволено будет вернуться к жизни за дверью комнаты.

Но Цзюэ Мэю извиняться не за что.

Беспокойство о Фэй Чжао – колкие холодные кристаллы под кожей и боль по линиям, где распускались лилово-синие цветы, с каждым днем менявшие цвет. И постоянный страх, свернувшийся гадюкой, засевший глубоко под ноющими ребрами. Даже когда брат говорит, что все в порядке, даже когда показывает несколько фотографий, присланных Лю Лэем, где Фэй Чжао улыбается, сидя на больничной койке, такой тонкий и незнакомый в строгой больничной рубашке.

А потом вдруг комната Цзюэ Мэя становится яркой, звонкой и настоящей. Он не верит, не может поверить, что Фэй Чжао в самом деле стоит перед ним. Слишком худой, но счастливый, живой, реальный, не видение, не сон. Фэй Чжао пришел ради него.

И достаточно просто произнести имя, вслух, в стены, этого имени не терпящие. Сжать пальцами одежду. Вдохнуть влажный запах весенней грязи, горький – лекарств, слабый, едва ощутимый – пота. Цзюэ Мэй должен лопнуть от всего, что переполняет его. Но, наоборот, становится целее прежнего.

Ночью он, снова плавая на поверхности мутной, уже привычной бессонницы, встает с постели, наклоняется и касается запястья спящего на матраце Фэй Чжао, когда тот отчего-то начинает метаться во сне. Сначала зовет – только потом касается. По-другому недопустимо, иначе будет считаться нарушением личных границ. Цзюэ Мэй проверяет меридианы, держит ладонь над нижним даньтянем – и медленно отводит руку.

У Фэй Чжао ядро отрезано от нужных меридианов, потому что они разрушены, и сращено с другим, неподходящим рядом. И его тело, похоже, пока с трудом выдерживает такую нагрузку. Цзюэ Мэй беспомощно смотрит, глубоко вдыхает, отчаянно опускает ладонь на горячее из-за жара плечо и чуть сжимает.

Дернувшись под прикосновением, Фэй Чжао возится, путаясь в одеяле… и вдруг успокаивается. Только дышит слишком шумно. Цзюэ Мэй позволяет себе вернуться в постель и заснуть. И утром ничего не говорит ни самому Фэй Чжао, ни кому-либо другому. Это чужая тайна.

Ему повредил яд Хо Ана, смешавшийся с вином, ярким, алым на полу в доме Бао, как разлитая кровь. Фэй Чжао повезло, что у него есть второй ряд меридианов. Повезло, что он может вернуться к заклинательству хотя бы так.

Но если бы второго ряда не было?.. Цзюэ Мэй не хочет об этом думать.

Последующие дни существовать проще. Фэй Чжао, даже исчезнув, остается в комнате всполохом, его свет оседает на каждом миллиметре стен, его смех застывает в воздухе рассыпавшимся мелким бисером, а улыбка отпечатывается на сетчатке. Отец по-прежнему настаивает на извинениях. Цзюэ Мэй по-прежнему молчит в ответ, смело вскинув голову. В нем никогда не было настоящей сыновьей почтительности. И не было любви, только страх сделать неправильно, неподобающе, не так.

Это осознание не приносит ожидаемой боли. Будто даже легче дышать.

Он ждет, когда отец устанет и сам откроет незапертую дверь, позволив им с братом уйти и больше не вернуться в дом, полный холода, осколков с острыми краями и контроля. Того, что Цзюэ Мэй не осознавал, пока в его жизнь не врезался с разбегу Фэй Чжао.

Спина все так же ровна, движения все так же сдержанны, а словам тяжело срываться с губ. Пятнадцать лет не перечеркиваются несколькими месяцами, они втравлены в кровь, в кожу, в мышцы, в кости, извиваясь на них ломаными насечками. Цзюэ Мэй никогда не избавится от них полностью, потому что это бо́льшая часть его жизни. Но очень постарается перебороть себя хотя бы немного.

На календаре – шестнадцатое марта, времени – чуть больше половины пятого, когда Цзюэ Мэй выполняет домашнее задание, переписывает конспект с экрана ноутбука и видит в окно машину брата. Серебро и свет фар, прорезавший подступающую темноту вечера. Под сердцем запутывается холодное и скользкое, ведь сегодня не суббота. Цзюэ Мэй поднимается, встает у двери, ожидая, пока брат поднимется и постучит.

Шаги приближаются… и проскальзывают мимо. Мгновение. Два. Три.

Тишина.

Цзюэ Мэю нельзя покидать комнату. Но в этот раз он, захлебнувшись тревогой, выходит. У брата должна быть достаточно веская причина, чтобы не зайти. В коридоре пусто и темно – только дверь в кабинет отца приоткрыта, и узкий луч света оставляет ярко-желтую, слепящую полосу на стене и полу. Цзюэ Мэй успевает услышать отзвук шагов и заметить уголок светло-голубого пальто брата, мелькнувшего в щели.

Мгновение. Два. Три.

– Что. Это. Такое?!

Голос бьет плетью, наотмашь, без предупреждения. Цзюэ Мэй застывает, сжимает пальцы, ощущая фантомную боль, ползущую по всему телу. Отец кричал на Цзюэ Мина только единожды. Когда тот выбирал гуманитарное направление. Почему кричит снова?

– Ты хоть понимаешь, что творишь? Что за внешний вид? Ты хочешь опозорить нашу семью? Ваши тела неприкасаемы! Они даны от родителей, от меня и вашей матери! Какое право ты имеешь делать первые попавшие в голову вещи? Ты не помнишь, что я говорил вам о волосах? Что они олицетворяют вашу честь и связь с семьей?

– У меня нет семьи с тех пор, как эта «семья» позволила себе избить Мэй-эра, – слышится вдруг напряженный голос Цзюэ Мина.

– Да как ты смеешь!.. – Голос отца взвивается вверх.

Звук удара.

Звук падения.

До кабинета ровно три шага. У Цзюэ Мэя все еще продолжается наказание, но он уже сам себе разрешил выйти, чтобы узнать, все ли в порядке с братом. И потому, распахнув дверь, врывается в кабинет отца. Огромное пространство с высоким потолком, как всегда, наполнено светом ламп и недовольством. Воздух звенит шумом дыхания.

Отец стоит посреди кабинета, рука не до конца опущена из замаха. Цзюэ Мин полулежит на полу с вызывающе, смело вскинутой головой. На его щеке – наливающийся красным след. И…

Его волосы. Короткие. Едва ли по плечи.

Очередного удара сердца Цзюэ Мэй не слышит. Его заполняет восхищение. Брат однажды обронил, что не чувствует больше дом тем местом, где хочет находиться, что устал подчиняться правилам. Цзюэ Мэй понимает – но он всегда сопротивлялся молча и тихо. Весь же вид брата в эту самую секунду – протест, слишком откровенный, слишком громкий и бесстрашный, вкупе с непозволительной рубашкой. Она ярко-фиолетовая, не его, даже не совсем по размеру, чуть узка в плечах. Подарок Лю Лэя?

Отец мгновенно поворачивается к Цзюэ Мэю, брови его сходятся к переносице. Цзюэ Мэй демонстративно кланяется, не опуская голову.

– Кто разрешал тебе выходить из комнаты? – резко спрашивает отец.

Цзюэ Мэй, как и много дней прежде, не отвечает. Делает шаг к брату под прожигающим взглядом отца поверх прямоугольных стекол очков, по ковру, на который несколько раз опускался на колени, на который падали почти беззвучно использованные розги и о который разбивались яростные слова. И встает за спиной Цзюэ Мина.

– Хорошо, – так и не дождавшись реакции, произносит отец. – Хорошо! Тогда полюбуйся на своего брата. Полюбуйся, во что он одет и какие жалкие огрызки на его голове! Что он должен получить за это?

– Ничего, – выдыхает Цзюэ Мэй.

Первое слово к отцу за несколько месяцев. Ничего. И оно описывает его чувства по отношению к этому человеку.

Лицо отца искажается яростью, проступают желваки. Он приближается, вскидывает руку – и направляет вверх, уже не на брата. Цзюэ Мэй, сделав еще шаг, одним молниеносным выпадом перехватывает его запястье. В сустав вступает болезненный импульс, но он сжимает крепче пальцы, останавливая чужое движение. У отца на самом деле тонкие руки, пусть бьет он сильно.

Отец растерян. Цзюэ Мэй, окончательно очистившись от страха, отталкивает его свободной ладонью. Легко, всего лишь слабым соприкосновением с грудью. Размыкает пальцы. А потом, скользнув в сторону, оказывается у рабочего стола.

– Цзюэ Мэй! – отчеканивает отец. – Объяснись сейчас же!

– Не нужно бить, чтобы показать правоту, – негромко произносит Цзюэ Мэй. – И правоты отца нет.

Внутри пусто. Чистота, белое нутро без мнимой грязи. Связей нет. Цепей нет. Он свободен и собирается стать еще свободнее, подобно брату. У него появился повод уйти, а не сбежать.

Цзюэ Мэй медленно берет со стола нож для бумаг. Отец застывает, так и не сказав то, что, видимо, собирался. Брат смотрит на него огромными глазами, в которых Цзюэ Мэй ловит страх и мимолетное, короткое отражение собственного восхищения. Слегка напитав лезвие ци, он демонстративно отрезает волосы. Черные блестящие пряди стекают у его ног на ковер. Неровно. Неидеально.

«Тело неприкосновенно и дано от родителей, дети не имеют права им распоряжаться. Волосы нельзя стричь, так как это означает разрыв связей с предками и утрату чести. Внешний облик должен быть неукоснительно аккуратен и выражать образец для подражания даже при отсутствии посторонних глаз. Слишком яркое проявление эмоций – ошибка».

Цзюэ Мэй, стоя с криво обрезанными волосами и опуская нож обратно на стол, вымарывает каждую из этих фраз.

Отец задыхается от шока, не в силах выговорить ни слова. Как кукловод, потерявший контроль над нитями, которые держал много лет. Цзюэ Мэй молча помогает брату подняться, тянет в сторону двери. Цзюэ Мин встревоженно сжимает пальцы на его предплечье, смотрит с безмолвным «уверен?» – и Цзюэ Мэй едва заметно кивает.

Уверен. Абсолютно.

– Цзюэ Мэй! – наконец выпаливает отец. – Цзюэ Мин! Что вы творите?! А ну вернитесь сейчас же! Вы не можете просто взять и уйти!

Цзюэ Мэй останавливается – чтобы обернуться и посмотреть отцу прямо в глаза. Цзюэ Мэй уколов совести не ощущает, хотя она у него точно по-прежнему есть.

– Могу. И дагэ может.

Это первый раз в жизни, когда он говорит о себе в первом лице, и так делать неожиданно… легко.

Если бы отец задержал их, если бы признал свои ошибки, они бы остались. Но отец кричит в спину, что они больше не его сыновья, что могут «выметаться из дома» и больше никогда не возвращаться. В глазах Цзюэ Мина дрожит что-то темное, нечитаемое. Цзюэ Мэй, только переступая порог кабинета, вдруг ощущает свои нервы натянутыми до предела – еще немного, и разорвутся напополам.

Он собирает вещи всего за пятнадцать минут: их немного. Спускается в гараж. Вместе с братом они уезжают, покидают давящие стены, из слепящего болезненного света ускользают в темноту вечера, мягкий мрак города, не способный причинить вреда. От отца, который любит их как идеальные, вылепленные образы, а не как людей.

Отца, который им больше не отец.

Только в машине Цзюэ Мэй понимает, что его бьет мелкой дрожью. Под кожей горит. Почему-то только сейчас. Когда разрывал путы – не горело, не жгло. У Цзюэ Мина расширены зрачки. Глядя с облегчением и беспокойством, он рукой, не занятой рулем, накрывает ладонь Цзюэ Мэя, которую тот непроизвольно сжал на ткани пальто. Его пальцы прохладные, и жар отступает.

– Мэй-эр, – произносит Цзюэ Мин мягко и радостно, – ты молодец. Я горжусь тобой.

Цзюэ Мэй еще больше уверяется, что поступил правильно. Боли нет. Нервы снова спокойно ложатся вдоль положенных им линий.

Цзюэ Мин говорит с ним о разных вещах и не отпускает его ладонь всю дорогу: у машины коробка автомат, не нужно переключать скорости. Вдоль по окнам скользит, перетекает свет фонарей и встречных фар, меняются красно-зеленым огни светофоров. Парковка залита тусклым, рассеянным бело-желтым светом, и только здесь Цзюэ Мин берется за руль обеими руками.

Воздух вливается в легкие влажным терпким холодом. Общежитие в опустившейся темноте кажется маленьким. В груди что-то колет, коротко, остро, но тепло. Цзюэ Мэй закрывает глаза – сквозь веки пробиваются неровные пятна. Он снова здесь. Спустя много месяцев. Немного потряхивает из-за адреналина, не покинувшего кровь, но он справляется. Совсем скоро можно будет увидеть Фэй Чжао.

Брат уходит немного вперед, влетая во входную железную дверь светлым стремительным силуэтом: «Я зайду к сяо Лэю, ты ведь справишься без меня, Мэй-эр?» Разумеется, он справится. Цзюэ Мэй понимает, зачем оставлять его одного и давать время, позволяя идти медленно. Не торопиться. Снова привыкать.

Пробежать взглядом по холлу, по текстурным обоям, наклеенным так, что рисунок местами не совпадает, по потертой обивке кресла, по растению рядом с ним. Отдать охраннику пропуск. Поправить небольшую сумку на плече. Подняться по узкой лестнице с маленькими трещинами на некоторых ступенях. Пройти по коридору второго этажа, где свет, как обычно, не зажжен, и бледно-зеленый выглядит бледно-зеленым только в освещенных прямоугольниках напротив входов в блоки.

Фэй Чжао что-то готовит в кухне. Цзюэ Мэй застывает в дверном проеме, не решаясь произнести ни слова. Напевающий себе под нос, с растрепанными волосами, в съехавшей на одно плечо бордовой футболке и свободных черных шортах, Фэй Чжао выглядит очень расслабленно и мягко, по-домашнему. Он все еще довольно худой, спустя столько времени.

Повернувшись в какой-то момент, Фэй Чжао сталкивается с Цзюэ Мэем взглядом. Пустая тарелка падает из его рук на пол, не разбиваясь только потому, что сделана из пластика. Цзюэ Мэй чувствует, как что-то внутри бьется вместо этой тарелки от шока в глазах напротив.

А потом на него налетает вихрь, едва не сбивая с ног.

– Ты вернулся! – выпаливает Фэй Чжао. Отстраняется немного, окидывает искристым взглядом, сжимая неверяще плечи, скользя ладонями, словно ощупывая. – Боги, боги, боги, Мэй-гэ. Ты правда вернулся! Тебя выпустили из этого твоего заточения. Но ты… твои волосы…

– Как дагэ, – поясняет Цзюэ Мэй. – Покинул дом.

Фэй Чжао, на мгновение нахмурившись, тут же светлеет лицом. И кивает. Видимо, он в курсе, брат обрезал волосы еще несколько дней назад.

– Ну и правильно, – выдает Фэй Чжао. – Нечего больше это терпеть.

И обнимает крепко-крепко. Второй раз за месяц – и второй за всю жизнь. Теперь Цзюэ Мэй смыкает руки в ответ, мелко дрожа и наконец ощущая себя живым. Его дом пока будет здесь. Там, где брат. Там, где Фэй Чжао, который показал ему другой мир.

– Ты похудел, – вдруг замечает Фэй Чжао. – Тебя срочно надо откормить, Мэй-гэ.

– Фэй Чжао может называть а-Мэй.

Он хотел сказать это еще в тот день. Но не смог, не нашел в себе сил. Однако теперь они появились, сложившись из раскрошенных в пыль оков и окружившего его тепла.

Фэй Чжао снова отстраняется и удивленно хлопает глазами. Цзюэ Мэя пронзает мимолетным страхом, холодным, как воздух за пределами общежития: а если Фэй Чжао… против? Если он не желает употреблять подобное обращение, если оно слишком фамильярное для него?

– Тогда я для тебя – а-Чжао! – смеясь, легко говорит Фэй Чжао. И неожиданно замирает, потянув носом. – Ой, демоны, лапша!

Он бросается к сковородке, принимаясь спасать ужин, и бормочет под нос ругательства. Цзюэ Мэй чувствует новый прилив тепла и непривычной легкости в груди. Судьба сегодня благосклонна к нему. Она словно всегда знала, чем он болен и что должно было его вылечить. Периодически подкрадывается мысль, что он спит, но на самом деле Цзюэ Мэй никогда не видит настолько яркие сны.

В ближайшее время нужно будет вернуться к занятиям. Объясниться с преподавателями. И купить другой телефон, ведь прежний так и остался в отцовском кабинете. У Цзюэ Мэя есть некоторые накопления. И… ему не нравится юридический, ведь это выбор отца, никогда не нравился, но уйти сейчас будет нерационально. К тому же он может закончить, чтобы стать лучше отца. Это достойная цель.

– Ты про ректора слышал уже? – спрашивает Фэй Чжао.

– Дагэ рассказал в машине, – отвечает Цзюэ Мэй.

– Говорят, он только разговаривать теперь может и за ним ухаживает жена. Ужас, правда? Я бы лучше сразу умер, чем парализованным остался. Даже хуже, чем если бы он в тюрьму сел. – Он помешивает лапшу и после паузы добавляет: – Впрочем, поделом ему. А нам… Ну, кто участвовал, только штраф назначили. Янму, правда, чуть голову не открутила, и выговор публичный устроили. Но зато справедливость наконец!

Цзюэ Мэй молчаливо кивает. Ректор для него всегда был просто фигурой, стоящей во главе университета. Человеком, которому нужно подчиняться. Цзюэ Мэй по отношению к нему не принимал ни положительного, ни отрицательного мнения, оставаясь ровно посередине. И после слов брата качнуть чашу весов в одну из сторон оказалось просто.

«Поделом». Верно. За сломанные жизни других людей. И за едва не сломанную жизнь Фэй Чжао.

– Мне столько тебе надо рассказать, а-Мэй, ты не представляешь! – жалуется Фэй Чжао, выключая конфорку под сковородой. – Ты же и всю историю с Цин-лаоши пропустил, и Юэ-гэ тут его друзья меридианы почти вылечили, и у янцзе, похоже, скоро свадьба намечается, и я к учебе возвращаться собираюсь, и вообще у меня…

– А-Чжао, – осторожно останавливает Цзюэ Мэй. – Времени достаточно. Чтобы рассказать.

Фэй Чжао, моргнув, звонко смеется. Его глаза сияют, и Цзюэ Мэй неловко, неумело пока приподнимает уголки губ, повторяя улыбку.

Теперь и правда достаточно времени.

На все.