Хунь Лан попросту устает удивляться всему, что происходит за последние пару недель. Или даже за последние несколько месяцев. События несутся настолько головокружительно, что за ними с трудом удается уследить.

Дремлющий вулкан рано или поздно просыпается – и сейчас извержения происходят практически постоянно. За короткий срок случилось слишком многое: Фэй Чжао отравили, Чэнчжэнь стал на слуху буквально у всех, и регулярные статьи Гэ Лю в газете только подливают масла в огонь, у Мянь Шэня сгорел загородный дом, а у них собралась коалиция по его разоблачению. Теперь еще и убили Цю Вэя.

Хунь Лан, в принципе, не удивлен: по душу конкретно этого преподавателя уже давно кто-то должен был нанять киллера, но… на фоне остальных событий новость выглядит почти ошеломляющей. Периодически начинает казаться, что вокруг вроде бы ничего не изменилось: пары, задания, подготовка к защите курсовой, – но в то же время события сменяют друг друга, как в сюрреалистическом фильме.

В коридорах, аудиториях и даже в общежитии уже невозможно дышать от скопившихся в воздухе разговоров и слухов, они почти физически набиваются в горло, как дым, более едкий, чем от сигарет Лю Лэя. Концентрация лавы и пепла от разбушевавшегося вулкана настолько высока, что Хунь Лан невольно вспоминает Везувий: пока никого не погребло, но, кажется, все близится к этому. Вопрос в том, кто сумеет спастись.

Хунь Лан не хочет снова никого хоронить. Он уже однажды мысленно подобное сделал.

Почему сумасшедший первокурсник решает позвонить Гань Юэ, а не кому-то другому, Хунь Лан даже представить не может. Здесь нужна совершенно особенная, не вполне адекватная работа мозга. Когда Гань Юэ берет трубку, а лицо его в повисшей тишине стремительно искажается шоком, у Хунь Лана сердце будто останавливается на мгновение.

В итоге, кроме основной задачи, которая все еще висит над ними и никак не желает разрешаться, потому что Чэнчжэнь оказался той еще изворотливой змеей, приходится заниматься проблемами Бин Чуаня. Они, к счастью, ограничиваются тем, чтобы забрать его из полицейского участка после допроса – руки в крови, одежда в грязи, выглядит так, будто сам кого-то убил, – и потом, уже в общежитии, успокаивать.

Разумеется, Хунь Лан не участвует. У него есть заботы важнее, чем состояние первокурсников с эмоциональным диапазоном первоклассника.

Около десяти вечера Гань Юэ пишет из своей комнаты, что Бин Чуань был в состоянии, близком к истерике, несколько часов и едва удалось уговорить его немного поспать. А еще он слишком настойчиво просил контакты Цзи Цюаня, которых, само собой, у Гань Юэ нет. Хунь Лан только удивляется: зачем Бин Чуаню преподаватель психологии?

А уже на следующее утро появляется новость, что полиция нашла брата Цю Вэя, которого искала вроде бы полгода. Вернее, судя по постам в интернете, он практически сам нашелся, выйдя полумертвым из какого-то подъезда. По словам Гань Юэ, Бин Чуань, узнав, почему-то очень обрадовался и как сумасшедший бросился в центральную больницу.

Хунь Лан выдыхает, когда удается стряхнуть этот репейник, – и понимает, что даже не замечал собственного напряжения, звеневшего в каждом нерве. Хунь Лан без раздумий взыскал бы с Бин Чуаня за нарушенное спокойствие Гань Юэ, окажись они втянуты в нечто серьезнее, чем истерика и мониторинг новостей. Вторым и так приходится заниматься постоянно, чтобы ничего не пропустить по поводу Чэнчжэня.

Спустя пару дней после того, как находят Цю Вэня, поздно вечером Гань Юэ уже традиционно приходит к ним в двести пятую и вслух с телефона читает статью, которую они почему-то умудрились пропустить, а Хэй Янь, вероятно, не умудрился, но ничего не написал. Впрочем, он сейчас занят Цин Е. Прямо-таки не отходит от него, кроме как на пары и на работу, разрушая сказки о собственной нелюдимости, как карточный домик.

В комнате больше никого нет, кроме братьев Лю. Может, оно и к лучшему.

«После смерти Цю Вэя, одного из преподавателей университета Сяньчэна, выяснилось, что довольно продолжительное время он был вынужден существовать в искусственном теле, созданном усилиями наследника семьи Цзи, так как был поражен неизлечимым проклятием. Вышеупомянутый Цзи Цюань, а также целительница Хо Чжэнь подтвердили, что проклятие имело место. Цан Юань, вчера пришедший в себя, признался, что накладывал его именно он, так как желал Цю Вэю смерти».

Хунь Лан усмехается, слушая эти строчки. Так их преподаватель психологии, выглядящий как вечный, неуверенный в себе студент, принадлежит к династии и занимается подобными практиками? Даже Хунь Лан был не в курсе до этого момента – потому что попросту не интересовался. А вот Бин Чуань, видимо, был и про описанную в статье ситуацию знал, раз спрашивал контакты Цзи Цюаня. Поразительно. Даже поразительнее его переживаний из-за смерти преподавателя, которого все терпеть не могут.

Но пока непонятно, при чем здесь Чэнчжэнь, – ведь Гань Юэ, войдя в комнату, объявил, что в статье говорится именно про него. Братья Лю тоже слушают, сосредоточенно нахмурившись. В случае с Фэй Чжао это выражение лица выглядит почти смешно.

«В ходе допроса Цан Юань признался также в похищении Цю Вэня, который был найден около дома, где расположена одна из квартир семьи Цан, и сейчас находится в больнице. Цан Юань отметил, что считал, будто похищает Цю Вэя по причине изменившейся внешности последнего, что раньше считали последствием пластической операции. В детали Цан Юань вдаваться отказался, так что прояснить, каким именно образом подобное стало возможно, нам не удалось».

Будь Цю Вэнь по характеру такой же, как братец, то ничего удивительного и не было бы, что их удалось перепутать. Но Хунь Лан видел его весь прошлый год. Просто пересекался в коридорах: предметы естественно-научной направленности закончились еще на первом курсе. Этого хватило, чтобы сложить впечатление. Цю-младший – максимально доброжелательное и безвредное создание. Цан Юань просто сказочный идиот. В плане выбора места, где перепрятал похищенного, – тоже.

«Цан Юань, кроме прочего, довольно путано сообщил про некий обмен телами, однако оснований воспринимать эти показания всерьез нет. Похищение, по его словам, было организовано с помощью Чэнчжэня, о котором уважаемые читатели уже неоднократно слышали. Это было подтверждено перепиской: Чэнчжэнь предоставил Цан Юаню миорелаксант, а также дом, в котором тот скрывался до недавних пор от полиции. По нашим сведениям, именно этот дом всего несколько дней назад пострадал от пожара».

Хунь Лан чуть не давится воздухом. Вернее, давится, но проглатывает зацарапавший горло кашель. Гань Юэ делает паузу, отводит в сторону руку с телефоном и поднимает голову, торжественно оглядывая остальных и явно ожидая реакции. Фэй Чжао и Лю Лэй смотрят на него огромными глазами, и Хунь Лан их прекрасно понимает.

Все встает на свои места. Вот почему Гань Юэ пришел. Но поразительно, как же Мянь Шэнь потрясающе прокололся. Даже не верится, что с такими многоходовыми стратегиями он упустил подобное.

– Постой, что? – переспрашивает Фэй Чжао. – То есть Чэнчжэнь предоставил ему дом ректора?

– Выходит, что так, – кивает Гань Юэ. – Здесь дальше написано про «забросил этот дом». Примерно то, что Мянь-лаоши и сам недавно говорил.

– А я теперь понимаю, почему он именно этот дом поджечь решил. И откуда взялась капсула, и что она примерно собой представляет, – усмехается Хунь Лан, закидывая ногу на ногу – лодыжкой упираясь в колено. – Надоело держать Цан Юаня на шее. Видимо, не рассчитал, что тот из пожара сумеет выбраться и пойдет с ножом по улицам.

– Подожди, подожди, – машет рукой Лю Лэй, прерывая его. Он в принципе один из немногих, кому дозволено прерывать Хунь Лана без риска для физического и психологического здоровья. – Читай дальше.

«Расследование продолжается, однако человек, стоящий за личностью Чэнчжэня, до сих пор не обнаружен, так как использует продвинутые технологии и, по всей видимости, заклинательские способности, чтобы скрываться. Напомним, что в настоящий момент это имя связано с еще одним крупным делом, кроме рассматриваемого в данной статье: серьезным отравлением одного из студентов университета».

– Они либо полные идиоты, либо пока не раскрывают карты из соображений собственной безопасности, – замечает Хунь Лан, цокнув языком. – Здесь очень трудно не свести воедино все данные. Они буквально выложили информацию на блюдце и разжевали, как младенцам.

– А почему ничего про Юэ-гэ и Янь-гэ не сказано? – удивляется Фэй Чжао.

– Потому что мы никогда не сообщали, что случившееся с нами как-то связано с Чэнчжэнем, – поясняет Гань Юэ. – В случае со мной – я узнал-то об этом лишь недавно. И на самом деле… у меня есть одна идея.

Хунь Лан, только посмотрев на его горящий взгляд и решительно поджатые губы, сразу все понимает. Дергается, выпрямляя спину и ставя ноги ровно, пальцы сжимаются на сиденье стула.

– Даже не думай, – напряженно говорит Хунь Лан. – Я запрещаю тебе.

– Эй, он ведь еще не сказал ничего, – встревает Фэй Чжао.

– Мне не нужно, чтобы а-Юэ говорил, я и так знаю, что он задумал, – сквозь зубы произносит Хунь Лан, не сводя пристального взгляда с Гань Юэ.

– А-Лан, – тот мягко улыбается, – это единственный путь окончательно вывести Чэнчжэня на чистую воду. Если я расскажу, он…

– Я не дам тебе быть живой приманкой! – не выдержав, выпаливает Хунь Лан. – Не может не быть другого пути.

– А вы не хотите уже нас посвятить в свои разборки, а?! – перебивает Лю Лэй. – Мы как бы все еще здесь, забыли?

Хунь Лан замолкает, тяжело дыша – катастрофически не хватает воздуха, вместо него в легких концентрированный страх. Гань Юэ выглядит немного сконфуженно, но упрямо, и его лицо отпечатывается на сетчатке нестерпимо ярко и отчетливо.

– Я собираюсь публично признаться, что тоже пострадал от Чэнчжэня в свое время, – наконец объясняет Гань Юэ. – И добавить, что мне известна его личность. Скорее всего, после этого он захочет связаться со мной. И я постараюсь сделать все так, чтобы мы назначили встречу.

– То есть ты, – медленно произносит Фэй Чжао, – собираешься его шантажировать? – Он заливисто хохочет, едва не упав с кровати. – Боги, Юэ-гэ, вот на тебя никогда бы не подумал!

– Ты не станешь этого делать, – настаивает Хунь Лан, готовый убить Фэй Чжао на месте за восхищение в голосе. – Пусть это будет любой другой из нас. Кто угодно. Но не ты!

– А-Лан, ты ведь прекрасно понимаешь: он не просто так хотел дать мне задание, – рассуждает Гань Юэ. – Уверен, он не упустит возможности.

– Он может подослать кого-нибудь за тобой. – В голос Хунь Лана проникает сталь, и он одергивает себя: этот тон не для Гань Юэ. Для других, но не для него.

– Не думаю, – возражает Гань Юэ. – Да, вряд ли он придет на встречу сам, но очень мала вероятность, что ему помогают другие люди.

– К чему ты клонишь? – хмурится Лю Лэй.

– Если это действительно Мянь-лаоши… Он однажды писал статью в крупный научный журнал про редкую магическую технику и, скорее всего, прекрасно владеет ею, – поясняет Гань Юэ. – Духовные проекции. От души отделяются кусочки, способные существовать самостоятельно, и она становится неполной. Это объяснило бы, почему я видел во время искажения а-Си и а-Чжи, но не видел его.

– И чем тебе поможет эта информация?

– На данный момент – ничем, – качает головой Гань Юэ. – Но тут написано про Цзи-лаоши. Я поискал в интернете: семья Цзи и правда много поколений занимается манипуляциями с душами. Значит, проекции должны входить в его компетенцию. Я собираюсь подойти к нему завтра после пар – и потом уже, когда получу совет, начать действовать. Полагаю, помощь с Чэнчжэнем… и в интересах Цзи-лаоши тоже.

Прижимая пальцы к переносице, Хунь Лан осознает, что отговорить Гань Юэ невозможно. Он все решил, все продумал, даже запланировал обратиться к Цзи Цюаню – хотя это не спасет, если Чэнчжэнь решит, что тихо убрать человека, которому известно имя стоящего за безликим аккаунтом, намного проще, чем разговаривать с ним.

Хунь Лан чувствует, как что-то нарастает и давит, дрожит, бьется изнутри грудной клетки. Что-то, что другим видеть не следует. Он поднимается со стула и, не произнеся ни слова, стараясь не казаться слишком торопливым, выходит из комнаты. От Гань Юэ и братьев Лю его отделяет хлопок двери. От собственного былого спокойствия его отделяет многокилометровая пропасть.

Он сначала хочет пойти на балкон – но для этого нужно миновать весь коридор и попасть к запасному выходу, а ему стоит успокоиться как можно быстрее. Дверь, ведущая в кухню, расположена ровно за их блоком. И там никого нет. В такой поздний час все либо готовятся ко сну, либо занимают очереди в душ, уж точно не стоят у плиты. И то, чем можно перекусить на ночь глядя, в общем холодильнике не хранится.

Не включив свет, Хунь Лан в липкой, тянущей цепкие щупальца темноте подходит к окну, подсвеченному снаружи слепящими оранжевыми шарами фонарей, открывает его и глубоко втягивает холодный воздух. Здесь, в городе, почти всегда пахнет грязью и выхлопными газами.

Хунь Лану не нравится весна. Снег тает, и улицы превращаются в жидкую грязь, обнажающую то, что люди пытались скрыть. Они сами тоже становятся грязью, которая в течение зимы была проморожена, а с приходом тепла оттаяла и проявила себя. Почему-то мусор всегда видно лучше, чем робкие, редкие весенние цветы. Возможно, потому что его намного больше и он слишком бросается в глаза.

Первой весной, которую возненавидел Хунь Лан, с Гань Юэ случилось несчастье. Когда пришла вторая, он уже исчез. И, едва начинает приближаться это отвратительное время года, Хунь Лан впадает в состояние странной ломки. Он переживал ее дважды, на втором курсе и на третьем.

Сейчас Гань Юэ рядом. Он вернулся, он в порядке, и о том, что произошло, говорят только потрепанные свитки в воображаемом архиве воспоминаний, а еще зажатость в движениях и словах Гань Юэ и шрам на лбу Хунь Лана, который он принципиально не станет убирать. Но Гань Юэ собирается подвергнуть себя опасности. Снова. И Хунь Лан не имеет сил – или, может, права – его отговорить.

Хунь Лан сжимает пальцами подоконник. Ветер врывается в окно, задевает холодными прикосновениями волосы, лицо, пробирается под тонкую свободную футболку. Хунь Лан, обычно нечувствительный к низкой температуре, с трудом подавляет желание зябко сжаться: внезапно пробирает озноб. Опустив ладонь на плечо, он бездумно потирает его, вглядываясь в стылую тающую черноту и даже не пытаясь разогнать ци, чтобы согреться. Сердце все еще толкает по сосудам яд медленного действия.

– А-Лан, – слышится вдруг неловкое за спиной.

Застыв, Хунь Лан выпрямляет спину, почти сводит лопатки вместе, намеренно причиняя себе боль. Он не слышал. Не заметил, потеряв бдительность, – будь это кто-то другой, оплошность могла бы дорого обойтись. Как минимум его увидели бы жалким и потерянным. Свет в кухне так и не зажигается. Шаги Гань Юэ мягкие, как у кошки, он подходит вплотную и останавливается за правым плечом.

– А-Лан, прости меня, – произносит тихо. – Я должен был посоветоваться с тобой.

– Дело не в этом. – Хунь Лан опускает голову, пряча лицо за челкой. Слова оцарапывают горло: – Я… не хочу снова потерять тебя.

У какой-то далекой машины по ту сторону окна срабатывает сигнализация – тонкий, спиралью взвивающийся вой слишком ярко перекликается с тем, что хочет говорить Хунь Лан вместо того, что должно срываться с губ. Гань Юэ молча протягивает руку, касаясь его плеча – открытой заледеневшей на ветру кожи, – и Хунь Лан неожиданно для самого себя вздрагивает от тепла пальцев. Гань Юэ ахает.

– Боги, а-Лан, ты совсем холодный, – обеспокоенно произносит он, тут же бросаясь закрывать окно. – Так можно простудиться.

Простудиться? На мгновение Хунь Лан позволяет себе эгоистично подумать, что, может, тогда Гань Юэ останется рядом, чтобы позаботиться во время болезни, и никуда не пойдет. И опускает голову еще ниже, не в силах выдержать обеспокоенного выражения чужого лица и чувствуя, что если поднимет сейчас взгляд, то Гань Юэ в оскольчатом свете фонарей увидит то, что ему видеть не надо.

– Все будет в порядке, а-Лан, – заверяет Гань Юэ. – Ты не потеряешь меня, обещаю.

– Ты не можешь такого обещать, – тихо отзывается Хунь Лан.

– Могу, – решительно возражает Гань Юэ. – Потому что я сделаю все, чтобы этого не случилось.

– Тогда позволь мне хотя бы последовать за тобой, когда пойдешь на эту «встречу», – глухо выговаривает Хунь Лан. Вскидывает все-таки взгляд, сталкиваясь с растерянно распахнутыми глазами.

– Но если он заметит тебя…

– Не заметит. Мы с Чжао-ди не так давно вместе дорабатывали талисман сокрытия. Это почти как «отведение взора», только мощнее. Вернее, по большей части дорабатывал Чжао-ди – а я много раз говорил тебе, насколько он хорош в рисовании талисманов. – Хунь Лан сжимает его ладонь холодными пальцами – впервые за долгое время руки Гань Юэ теплее. – Я доверяю тебе. Но я не доверяю ему. И если с тобой что-то случится, я…

Он давится словами, так и не произнеся «никогда себя не прощу». Гань Юэ прикрывает глаза, медленно выдохнув. Здесь, почти без света, его лицо кажется непривычно жестким, с ломаными грубыми линиями, будто на нем разом проступают многолетние боль и усталость. Он медленно размыкает пальцы Хунь Лана – чтобы тут же аккуратно, но твердо сжать его плечи. Хунь Лан снова вздрагивает и впервые ощущает, насколько в самом деле замерз, стоя у открытого окна. Холод становится отчетлив, лишь когда появляется тепло.

– Хорошо, – выдыхает Гань Юэ. – Иди со мной. Только будь осторожен. От этого может зависеть судьба очень многих людей, до которых он еще не успел добраться.

Хунь Лан кивает, чувствуя, как с души свалился огромный булыжник, – как тот, что в качестве наказания был назначен древнегреческому Сизифу. И сглатывает горький ком в горле, не давая воли подступающим слезам. Хунь Лан и так чувствует себя бесполезным дураком, которого приходится успокаивать. Немного легче только от факта, что Гань Юэ не осуждает, как сделал бы кто угодно другой.

С этого разговора в кухне пролетает еще два дня – как во сне, Хунь Лан практически не помнит их. В понедельник Гань Юэ возвращается в общежитие очень поздно, часам к семи, и в их комнате не появляется, только сообщает через мессенджер, что с Цзи Цюанем поговорил и все, что нужно, узнал. «Лучше бы этого преподавателя в университете не существовало», – думает Хунь Лан.

Братья Лю тактично молчат, что неожиданно – особенно для Фэй Чжао. Но, возможно, они просто слишком устали, стараясь подготовить праздничный сюрприз для своей сестры, в детали которого Хунь Лан не вдавался, ибо ему хватило с головой университетского мероприятия после пар[46] и последующего шума в общежитии, действующего на нервы. Но Лю Лянь, кажется, была рада.

На следующий день, пока все, включая Лю Лэя и Фэй Чжао, носятся с поздравлениями и подарками для женщин-преподавателей и работающих родственниц – существование собственной матери Хунь Лан предпочитает, как обычно, игнорировать, – Гань Юэ сам, никого не предупредив, записывает видеообращение и выкладывает в общий доступ. У Хунь Лана чуть не случается искажение, когда он видит его, открыв очередное уведомление о «новой записи» на странице Гань Юэ.

«…Пострадал от действий Чэнчжэня. И, возможно, мне известна его личность. Хотя это всего лишь догадки».

Уверенность на лице. Расправленные плечи. Горящие глаза. Позади простенький фон, обычная крашеная стена, Хунь Лан не может даже понять, где именно в университете сделана запись. Гань Юэ выглядит так, словно в момент произнесения своих смелых слов владеет целым миром.

От любопытных глаз, ушей и языков он потом скрывается в двести пятой. По словам его соседа по комнате, Ши Дина, который Гань Юэ и приводит, в триста третью начинается чуть ли не паломничество половины общежития, а Бин Чуань принимается задавать слишком много вопросов.

– Я не знаю, что вы там задумали, но прекрасно понимаю, что отвечать ему сейчас не надо, – заявляет Ши Дин. – Пусть у вас отсидится. Он все равно тут теперь появляется чаще, чем у нас.

Хунь Лана раздражает это повышенное внимание до скрежета по самым костям, до ноющей глухой боли в их глубине. Гань Юэ даже ночевать остается с ними, временно поменявшись комнатами с Фэй Чжао.

Чэнчжэнь связывается с Гань Юэ следующим утром. Всю двести пятую, забывшуюся после дневной суматохи беспокойным чутким сном, в пять часов поднимает громкий звук входящего сообщения. Исполнитель желаний назначает встречу в этот же вечер в парке, на заброшенном аттракционе, который, как помнит Хунь Лан, выглядит декорацией к постапокалиптическому фильму. Сердце будто навылет прошивает пуля. Хунь Лан, пытаясь скрыть дрожь в руках, с отчаянием думает: началось.

На пары не идет никто из их семерки, даже Гань Юэ, для которого важна дисциплина. Он выглядит поразительно спокойным, словно ничего необычного не происходит, словно не ему сегодня идти на встречу с человеком, который может сделать с ним что угодно.

Фэй Чжао подключает Лю Лэя, и они мастерят какой-то защитный амулет в плюс к талисману, который вырисовывают для Хунь Лана. Где-то в восемь утра к ним присоединяется Хэй Янь. На его запястье сегодня самодельный бежевый браслет – бо́льшую часть времени закрытый рукавом толстовки, но Хунь Лан успевает заметить.

Цзюй Си и Лай Чжи, явившиеся часом позже, вызывают Гань Юэ «поговорить» и уводят в свою комнату перебежками, как скрывающегося преступника. После этого Гань Юэ возвращается странным. Словно что-то изменилось. Хунь Лан не может понять, что именно, и до зуда под кожей хочется отвести этих двоих в сторонку и серьезно обсудить, о чем они там «говорили». Но Гань Юэ это не понравится, и Хунь Лан сдерживается.

Отказавшись от помощи Фэй Чжао, Гань Юэ садится сам рисовать талисманы для так называемой ловушки души – и поясняет, что, по словам Цзи Цюаня, ею можно поймать и проекцию в том числе. Он использует фотографию с образцом, где сбоку расписано, в какой последовательности какие штрихи наносить и как потом устанавливать, – оказывается, действуют такие талисманы всего двенадцать часов, поэтому Цзи Цюань не дал готовые.

Хунь Лан вспыхивает мимолетной яростью, узнав, что тот еще и выбрал позицию «приеду на место, только если у вас все получится, а если нет – то моего участия не было». Но с другой стороны… ради посторонних людей – которыми они и являются – сам Хунь Лан тоже в пекло не полез бы.

Он сидит рядом с Гань Юэ, глядя, как тот, закусив кончик языка, внимательно и сосредоточенно выводит линии. И почти не чувствует собственного застывшего сердца. Хунь Лан подвешен над распахнувшей пасть бездной, заперт в никчемном, ставшем внезапно слишком тесном теле, ведь больше никак и ничем помочь не способен. Только наблюдать всеобщую суету, только чувствовать, как его болезненно распирает изнутри.

Он не поделится с Гань Юэ ци, потому что они заклинатели разных направлений. Он даже не уверен, что при случае сумеет что-то сделать там, в парке. Мянь Шэнь… не его уровень.

Хунь Лан рассчитывал осторожно, безопасно поработать с данными, аккуратно, анонимно подключить СМИ с участием Хэй Яня, возможно, сделать наводку для полиции. Что угодно, лишь бы не идти на прямой контакт. Та авантюра, которую задумал Гань Юэ, – чистой воды самоубийство. Слишком велик риск вовремя не сорваться с заботливо подставленного крючка.

Никогда в жизни Хунь Лан не возносил молитв к богам, но этим вечером он впервые молится о том, чтобы все было в порядке.

Гань Юэ, чтобы спокойно выбраться из общежития, тоже использует талисман сокрытия, который, правда, сразу же снимает при подходе к парку. Хунь Лан, налепивший на свою кожанку сразу несколько, следует по пятам, дав фору в пару минут. Нервы скручиваются, пульсируют, заставляя все тело нестерпимо гореть тлеющими углями под кожей и колкими искрами по сосудам и меридианам.

Мянь Шэнь, разумеется, вполне может сперва использовать духовные силы и попытаться просмотреть возможные иллюзии. В том месте не так много темной ци. Если талисманы вдруг окажутся бессильны, Хунь Лан превратится в чернильную кляксу на белоснежном листе бумаги. Тогда весь план пойдет прахом. Но Хунь Лан надеется, что талисманы Фэй Чжао достаточно хороши, чтобы подобного не случилось. Этому прохвосту нет равных, а проекции, по словам Цзи Цюаня, не так сильны, как их создатель.

Гань Юэ к тому моменту, как приходит Хунь Лан, уже устраивается на ограждении аттракциона, кутаясь в куртку. Он выглядит поразительно расслабленным. Как этот человек может переживать по пустякам и вести себя так перед встречей, цена которой неимоверно высока? Хунь Лан включает запись видео, не дав Гань Юэ никакого знака, где именно стоит. Лучше, если он не будет в курсе, чтобы не смотреть ненароком в ненужную сторону.

Проекция, которую подсылает вместо себя Мянь Шэнь, появляется пешком и выглядит как обычный человек. Черты лица такие, что через несколько минут, даже внимательно вглядевшись, уже забудешь – не очень красивый, ничем не примечательный мужчина с короткой стрижкой и в темно-синем пальто. Гань Юэ, едва завидев его, поднимается с непонятной улыбкой. Кланяется, сложив руки перед грудью.

– Здравствуйте, Мянь-лаоши, – произносит мягким, доброжелательным тоном.

Губы проекции изгибаются в едва заметной улыбке. В этом единственном выражении, которое много раз имел сомнительную честь наблюдать в видео, Хунь Лан мгновенно узнает Мянь Шэня. Рука сама собой сильнее сжимается на корпусе телефона. Хунь Лан едва подавляет порыв приблизиться, темной волной взметнувшийся в груди.

– Начнешь сразу так, Гань Юэ? – с иронией интересуется Мянь Шэнь. – Даже нисколько не потянешь время?

– Не вижу смысла отрицать, что мне это известно, – невозмутимо – по мнению Хунь Лана, даже слишком невозмутимо – произносит Гань Юэ, чуть склонив вежливо голову. – Иначе я не стал бы записывать то видео.

Мянь Шэнь коротко смеется, делая шаг к нему. Он значительно выше, даже в виде проекции, и будто нависает над Гань Юэ тяжелой скалой, в любой момент готовой к обрушению. Хунь Лан медленно-медленно сжимает кулак свободной руки, стараясь даже не дышать. Но Гань Юэ вскидывает взгляд и смотрит снизу вверх так, будто на самом деле сверху вниз.

– Раньше ты не смел так разговаривать со мной, – замечает Мянь Шэнь.

– Раньше я не знал, что вы причастны к случившемуся. Или, даже более, ответственны за это. – Тон Гань Юэ становится холодным, подобно вечернему воздуху – он все еще полон дыхания отступающей зимы настолько, что изо рта отчетливо вырывается пар. – Тех тварей тоже подослали вы? Именно в мой город?

– Темные твари очень любят пищу, – уклончиво произносит Мянь Шэнь. – Их достаточно немного прикормить, и они остаются. Так что я не подсылал. Всего лишь подманил к миске со вкусной едой.

Ногти впиваются в ладонь, когда Хунь Лан сжимает пальцы еще немного сильнее. Телефон дрожит в другой руке, изображению с камеры не помогает даже стабилизация. Хунь Лана опаляет панической мыслью: если Мянь Шэнь прямо сейчас столь открыто признает, что причастен, значит, он не планирует отпускать Гань Юэ обратно.

Но если этот пес хотя бы пальцем тронет Гань Юэ, то Хунь Лан умрет, но сделает все, чтобы скорее отправился на тот свет сам Мянь Шэнь.

– Я убил своих родителей из-за вас. И вы повредили мне меридианы, – горько произносит Гань Юэ.

Внутри Хунь Лана все холодеет: не может быть, он действительно считает себя убийцей и считал с самого начала?

– Гань Юэ, Гань Юэ, – Мянь Шэнь разочарованно цокает языком, – неужели ты понял столь многое, но не это? Ты никого не убивал. Твоих родителей и правда разорвали твари. Но я затуманил твой разум и заставил поверить, что никто, кроме тебя, не знает истины. Ты должен был жить с мыслью «я – убийца». Заказчик хотел, чтобы тебя сломало морально и физически. А я всегда выполняю пожелания заказчиков.

На побледневшем лице Гань Юэ застывает выражение шока. Хунь Лан, переполненный яростью, уже готов броситься и разорвать Мянь Шэня прямо на месте. Мало того что Гань Юэ потерял родителей, он еще и думал, что сам лишил их жизни! И столько лет, оказывается, отравлял себя сожалениями о том, чего не совершал, потому что одна сволочь позавидовала ему и решила «показать трудности жизни», а другая – без зазрений совести выполнила то, о чем попросили!

– Вы предлагали мне новое задание, потому что вам написал кто-то еще? – наконец после долгого молчания спрашивает Гань Юэ дрогнувшим голосом. Мянь Шэнь игнорирует вопрос, и спустя пару мгновений Гань Юэ добавляет: – Я знаю, что человек, который заказывал меня Чэнчжэню четыре года назад, давно отчислился.

– Нет, – наконец соизволяет отозваться Мянь Шэнь.

– Тогда зачем? У вас какие-то счеты конкретно со мной?

Мянь Шэнь снова смеется – так резко и раскатисто, что удивительно, как Гань Юэ не вздрагивает. Потом Мянь Шэнь протягивает руку, попытавшись коснуться макушки Гань Юэ, но тот ловко отклоняется в сторону, уходя из-под прикосновения. Его лицо снова спокойно – какие бы эмоции ни обуревали, он сумел с ними справиться. Хунь Лана накрывает омерзением, словно дотронуться попытались до него самого – этой рукой, запачканной кровью и слезами многих людей.

– Гань Юэ, – произносит ректор, растянув губы в доброжелательной улыбке, – у меня, можно сказать, счеты с каждым, кого заказывают Чэнчжэню. Иначе я просто не берусь. Людям полагается знать свое место. Кроме того, я не вижу, чтобы ты был сломлен. А значит, заказ еще не выполнен.

– Для чего вам это? – порывисто вскинув голову и сощурившись, выпаливает Гань Юэ. – Вы ведь даже денег не берете за свои «услуги». И «заказчики» потом сами же страдают оттого, что обратились к вам.

– В том и суть. Это сложно объяснить, – качает головой Мянь Шэнь. – Вряд ли ты захочешь слушать. И вряд ли захочешь понять.

– Вы можете хотя бы попробовать.

Только Хунь Лан видит, что, будто бы нервно заводя руки за спину, Гань Юэ осторожно, незаметно вытягивает из рукава куртки талисман. Последний из тех, что должны замкнуть круг, который, должно быть, он быстро установил еще до того, как Хунь Лан догнал его. Но Гань Юэ ни разу не тренировался замыкать круг, лишь прочитал указания Цзи Цюаня и несколько раз проговорил их про себя, беззвучно шевеля губами. Если ошибется, останется там вместе с Мянь Шэнем.

Хунь Лан предпочитает не думать об этом.

– А зачем? – усмехается ректор. – Ты ведь понимаешь, что я не просто так это рассказываю. Ты подписал себе приговор, Гань Юэ. Обратно в университет ты не вернешься. Но так как я уважаю твою смелость и стойкость, то трачу какое-то время на рассуждения вместо того, чтобы убить сразу. Ты даже можешь выбрать, как именно хочешь умереть. Я прислушаюсь к твоему пожеланию. Представь, что прямо сейчас делаешь мне заказ. И все будет обставлено так, будто ты сам захотел раньше срока уйти к мосту Найхэ[47].

– Вы уверены, что у меня есть это пожелание, Мянь-лаоши? – мягко спрашивает Гань Юэ.

Удар сердца.

Талисман, выскользнув из пальцев с легкой вспышкой ци, мгновенно припечатывается к земле прямо у ног Гань Юэ. Он в ту же секунду делает быстрый, скользящий шаг назад, выходя из круга, не споткнувшись, не задержавшись ни на миг, все с таким же спокойствием. Четыре полоски на земле вспыхивают ярко-голубым, взметывая вверх тысячи сияющих лучей, – раньше, чем Мянь Шэнь успевает осознать, что произошло.

Еще один удар.

Когда до него доходит, проекция с утробным звуком бросается на поднявшуюся полупрозрачную преграду. Но не может ничего сделать, только отлетает к противоположной стене, впечатываясь в нее спиной. Гань Юэ шарит в рукаве, отыскивая еще талисманы. Хунь Лан чувствует, что еще мгновение – и у него сломаются напрочь ребра. Пальцы немеют и слабеют настолько, что телефон едва не падает.

«Неужели получилось?..»

– Как ты?.. – выдыхает Мянь Шэнь, застывая посередине ловушки разъяренной взъерошенной хищной птицей.

– Мянь-лаоши, – сухо произносит Гань Юэ, составляя второй круг снаружи первого, – не только я пострадал от Чэнчжэня. Вы же не думаете, что встретиться с вами было исключительно моей личной идеей? Я и еще несколько человек догадались, что вы посылаете вместо себя духовные проекции, на которых можно использовать вот такую ловушку. Вы ведь и сами однажды дали понять, что знакомы с подобной техникой.

Хунь Лан, со злорадством видя растерянность и ярость на лице проекции, подходит ближе несколькими быстрыми шагами прямо по жидкой грязи и полурастаявшему снегу, не заботясь о том, что пачкает ботинки. Свободной рукой отлепляет талисманы сокрытия от кожанки. Лицо Мянь Шэня искажается еще больше. Поразительно быстро теряют благородный образ люди, охваченные эмоциями, когда вся наполняющая их гниль изливается наружу.

Гань Юэ дергается, стоит Хунь Лану внезапно материализоваться рядом с ним, но тут же улыбается с радостным «а-Лан!», широко и светло, совершенно не соответствующе ситуации. Вот теперь, оказавшись вплотную, Хунь Лан видит, как мелко дрожат его руки. Гань Юэ облегченно выдыхает, приваливаясь к боку Хунь Лана в доверительном «мне было так страшно, но я очень старался». У самого Хунь Лана сердце едва не проламывает грудную клетку, но, разумеется, показывать этого он не собирается.

– Здравствуйте, Мянь-лаоши, – едко, нагло произносит Хунь Лан, держа камеру телефона перед собой на вытянутой руке. – Может быть, расскажете, почему стали Чэнчжэнем?

Разумеется, ему не отвечают. Впрочем, этого уже не требуется. Мянь Шэнь и так наговорил достаточно, чтобы слова можно было использовать против него. Главная ошибка заключалась уже в том, что он отреагировал на провокацию со стороны Гань Юэ и не стал ничего отрицать. Ошибка, которая могла либо сыграть им всем на руку, либо похоронить.

Но они справились. Общими усилиями. По крайней мере, заключили проекцию в ловушку и получили эту видеозапись, которую можно будет и обнародовать, и показать полиции. А там пусть сами разбираются. Хунь Лан ощущает странную легкость и потерянность, как после сданного экзамена, к которому слишком долго готовился и забыл, как можно иначе проводить время.

Достаточно было бы и того, чтобы Мянь Шэнь ответил за уже совершенное и не смог делать ничего… нового. Но, наверное, из-за решетки это будет проблематично.

Проекция, закрывшая глаза и сложившая пальцы в магической печати, на мгновение становится размытой, идет помехами, – но ее резко выбрасывает обратно. Мянь Шэнь пытается снова. И снова. И снова. Абсолютно молча, методично, как заводная игрушка с одной-единственной программой. Хунь Лан, не прекращая запись, усмехается.

И все не может понять: как Гань Юэ смог создать ловушку настолько прочной, если его духовные силы… повреждены и не должны были этого позволить?

– Что будем делать дальше? – спрашивает Хунь Лан, игнорируя существование взбешенной проекции. – Позвоним в полицию?

– Полагаю, нужно сначала связаться с Цзи-лаоши, – произносит Гань Юэ. – Он сказал, что умеет как-то переводить ловушку в компактное состояние, чтобы ее можно было передвигать. Но не дал мне инструкций, пояснив, что для этого нужно обладать определенным уровнем навыков.

– Тогда звони, – кивает Хунь Лан. – У меня нет номера.

Стоит Гань Юэ чуть отстраниться и потянуться в карман куртки, как тут же слышится оглушительный треск и звук, похожий на вой. Стенки ловушки вспыхивают голубым пламенем, которое, вздыбившись, уходит внутрь, прямо к проекции. Хунь Лан отшатывается, убирает телефон, закрывая собой Гань Юэ – и в ярком свете талисманов видит невозможное. То, что заставляет кровь застыть, а по спине скатиться волну озноба.

Проекция не ускользает из ловушки и не разрушает ее.

Она просто схлопывается прямо внутри.